Кирилл Золотухин – ростовчанин, родился в 1990 году, окончил финансовый факультет РГЭУ (РИНХ).

Участник всероссийской школы литературного мастерства «Химки» (04-09.11.25, Москва), публиковался в «Литературной газете».

Лауреат V Международного конкурса им. М.В. Исаковского «Связь поколений» (10.11.25, Смоленск, Союз писателей России).

 

 

Я пью сентябрь

 

Я помню вечер: чай и полудрёма,

и ложечка, застывшая в руке.

Я помню мёд стекал тягучий, томный,

как свет заката в сонной тишине.

 

Он шёпотом прощался с этим пленом,

хватался за металл, храня тепло.

Так наше лето мешкало смятенно,

но время жгучим чаем увлекло.

 

И в утешенье только вкус медовый,

немного терпкий, сладкий и густой.

Я пью сентябрь и вспоминаю снова,

как лето таяло у нас с тобой.

 

Первый звук

 

Редким скрипом, зябким вздохом,

рябью, кротким мотыльком,

шуткой сквозняка-пройдохи,

затаившимся сверчком,

 

шалью ветра, блёклым ситцем,

ускользающей строкой,

робким взмахом тонкой спицы,

шёлка зыбкою каймой,

 

заплетая в нити пряжи

перезвон, и гул, и стук,

в ткань рассвета вязью ляжет

сокровенный Первый звук.

 

Он, клубок наивных терций,

сдвинул неги лёгкий плед,

в тёмном бархате инерций

вышить меди ясный след.

 

Слово

 

Тишина пила туманы,

ела пыль с ресниц и век.

И в её глухих чуланах

потерялся сонный век.

 

Мы не знали, как здесь дышим

хмарью вязкой и густой.

Воздух ссохся в скорбной нише,

звук остался сиротой.

 

Но во мне созрело слово,

как в орехе – горький плод,

разорвав тиши оковы,

расколов молчанья грот,

 

полетело грома комом

очищать чужие рты.

И стряхнув остатки комы,

разгибаются хребты.

 

Я не проповедник с горном,

и вожак – не образ мой,

просто первый непокорный,

самый первый не немой.

 

Фонарь-хирург

 

Фонарь-хирург горчичным скальпелем

проткнул белесый смог дворов.

Закашлял город роем капелек

сквозь марлю сизых облаков.

 

Неон, врубивший кварцевание,

мигал по лужам синевой.

Контрастной пленкой пал на здание

мурал, засвеченный луной.

 

Так ночь, соблазнами владевшая,

сжигала тех, кто не вдвоём.

Трясло в сухом ознобе девушку,

а город отвечал. Дождём.

 

В новостройке

 

В новостройке так тонко кладут перекрытия,

что слышно, как сверху сосед нарезает сыр.

Звук ножа по доске входит в мою орбиту, я

притягиваю его, как одна из тех черных дыр.

Я знаю его жизнь по звукам: как он встает в семь,

как долго стоит под душем, как бьет посуду.

Как орет на жену. Как потом извиняется всем

голосом, в котором отчетливо слышно: «не буду».

Мы живем друг на друге, как слои фанеры,

склеенные дешевым клеем из ипотек.

Я – его потолок. Он – мой пол. Наши нервы

истощены так, что не хватит никаких аптек.

А по сути, мы вместе. Единый живой организм,

разделенный лишь стяжкой в пять сантиметров шатких.

Это наш бытовой, коммунальный сюрреализм:

жить в чужой голове без прописки и без оглядки.

 

В краеведческом

 

В краеведческом пахнет мастикой и сном жука,

что застыл в янтаре, не успев дожевать эпоху.

Здесь течет не река, а сухая, как пыль, строка

по табличкам, по гипсу, по мамонтовому вздоху.

 

Экскурсовод говорит: «Посмотрите на этот срез».

Мы глядим. Там, в культурном слое, лежат монеты,

черепки, наконечники, пуговицы от КПСС,

и фантомные, стертые напрочь авторитеты.

 

А за окнами – тот же, по сути, палеолит,

только с вывеской «Скупка» и вышкой сотовой связи.

Этот город стоит на том, что внутри болит,

на суглинке, на вере, на непролазной грязи.

 

Тетя Надя в углу довязала второй носок.

Ей плевать на сарматов, на греков и на татар.

Она знает, что время – не деньги и не песок,

а просроченный, списанный по накладной товар.

 

Разрезаешь арбуз

 

Разрезаешь арбуз – он трещит, как разлом коры,

обнажая сахарный, красный, зернистый мезозой.

Мы сидим на веранде, спасаясь от мошкары,

притворяясь, что мир – это просто пейзаж перед грозой.

 

А внизу, под фундаментом, где корневая сеть

оплетает кротов и бутылочное стекло,

продолжает какая-то древняя жизнь гудеть,

хоть её чернозёмом по горло и занесло.

 

Там хазары и скифы, там белые и красные

спят в обнимку, как в тесном плацкарте, устав от драк.

И история – это не даты, а что-то гласное,

протяжное, воющее, как товарняк,

 

что идет на Ростов, сотрясая стаканы в серванте.

Мы же – верхний слой, мы – пыльца на этой броне,

мы читаем новости (сводки о новом Данте),

щурясь от яркого света в окне.