Рассказ Григория Фёдоровича Рычнева в 2025 году был отмечен дипломом Всероссийского литературного конкурса «Твои защитники, Россия», организованного Союзом писателей России совместно с рядом общественных организаций. Публикуем произведение уже, к сожалению, посмертно.
САМБАТ
Рассказ
Командир небольшого воинского подразделения «Дон», он же майор Владимир Фандеев, он же с позывным Самбат, в то утро вполне спокойно в штабном блиндаже принимал сводку сообщений от бойцов, прибывших с ротации. В одном из донесений с позиций в районе населённого пункта Спорное сообщалось: «Противник выставил на линию обороны опытного снайпера. Работает из-за бетонных стен разрушенного строения с расстояния в один километр от оборонительной линии СВО. Есть раненые, погибшие…»
— Да что это такое?! Мы людей теряем! Из-за какого-то снайпера… Вычислить то место… обезвредить! — взвинчивался командир с нарастанием голоса, как из бочки, и отдал приказ своему заместителю, ожидающего распоряжений в полном боевом обмундировании на выходе из землянки командного пункта. — Или мне самому надо ехать, раз вы дозволяете такой срам…
— Товарищ командир… снайпер прикрывается ребёнком. Ставит его рядом с собой, тот танцует, поёт что-то, а этот гад работает по нас… А так бы мы его давно снесли шайтан-трубой, да мальчонку жалко…
— А где наши снайперы?!
— Тоже не решаются…Позиция такая, рикошетом — пуля-дура… мальчонка погибнет…
—Интересно…Надо ехать самому. Доложите, кто двухсотый?.. Кто ранен?..
— Товарищ командир, вам бы на передок не надо...Сами только из госпиталя…
— Я спрашиваю: кто двухсотый?!
— Позывной Братишка…
— Иван Захарыч?!— встал из-за столика. — Царство небесное… — и командир перекрестился. — Детишков куча осталась…Казак был без подмесу. Подготовить соболезнование семье, представить к награде посмертно…
* * *
То было первое ранение… тогда ещё старший лейтенант возвращался из госпиталя в своё добровольческое подразделение. Время службы по контракту у него вышло, но он твёрдо верил, что без него, с его знаниями профессионального военного, трудно приходится бойцам штурмового батальона, иначе ради чего жил, учился Родину защищать? Бог был милостив к нему, когда подорвался на мине, прокладывая новый маршрут по лесополосе для пересмены бойцов на линии фронта. Бог его хранил, и он всеми чувствами души был уверен, что должен быть с боевыми товарищами, ведь многое, что делается на передовой, без профессиональной подготовки, только на руку противнику. А он всё-таки выпускник военного училища ВДВ, хотя уже и не кадровый военный, попавший под сокращение на переломе веков…
Из госпиталя иногда удавалось дозвониться по мобильному своему заму Гроза, советовал, как побеждать без потерь…А все месяцы лечения, реабилитации думал ещё и о своём единственном сыне Алёшке, которого он определил в самом начале военного конфликта в городской приют с надеждой, что так будет лучше, веруя: дети при любой власти должны быть неприкосновенны. Верочка же его, маменька-медичка, погибла во время командировки в Киев, когда на майдане бросилась оказывать помощь раненым бойцам «Беркута», а сам он после похорон, стиснув губы, ушёл в ополчение Луганщины.
Лёшку он определил в детский дом в пятилетнем возрасте, а теперь угадает ли тот переулок на окраине города? Всё-таки нашёл улицу с подсказки таксиста…Ворота железные были всё те же. Костяшками пальцев постучал в калитку с кованым растительным узором, на плече поправил походный вещмешок из камуфляжной ткани и замер, как по стойке «смирно».
Дверь приоткрылась на ограничительной цепочке и в просвете между стойкой и дверью показалось с седыми короткими усиками лицо пожилого человека; голос его показался нелюбезным, глаза впились в военного колючкой:
— Вам кого?
— Валентину Ивановну… воспитательницу… сынок мой у вас… два года как не виделись… — представился ему старолей, вскинув ладонь к головному убору по-армейски.
Владимир едва не подпрыгнул, когда увидел напротив себя, на пороге детского дома, знакомую женщину, которой он оставлял сына.
— Валентина Ивановна, это я, помните, Лёшкин отец! Я проездом, сыночка бы проведать…
Воспитательница ничего не ответила, но охраннику указательным пальцем дала знать — пропустить посетителя.
Владимир, как на крыльях, забыв про свою хромоту, влетел в коридор, едва ли не наступал женщине на пятки:
— Как он тут, Лёшка мой, не балуется? Небось, вырос, не угадаю…
В небольшой комнате с надписью «Для посетителей» Валентина Ивановна показала рукой на стул. Владимир сдёрнул с плеча сумку и на стол высыпал коробки с конфетами, пакеты с яблоками, апельсинами…
— Из Москвы… Вот ещё майки, носки… Где он, Лёшка, зовите, пожалуйста…
Но что-то Валентина Ивановна будто не радовалась его приходу, глаза отводила в сторону.
— Нет у нас Алёши… Всю группу детдома увезли то ли «азовцы», то ли бандеровцы… Они отступали, ночью с автоматами ворвались, потребовали поднять всех детей и посадить в их машины, а то, мол, ватники будут бомбить, и все погибнут.
«А вы куда их собираетесь увозить?» — спрашивала я. «В Одессу». Дети кричали: «Валентина Ивановна, мы будем писать вам письма…» Но с тех пор ни от кого из них ни слуху ни духу… А мы, как только освободили нашу окраину городка от нациков, набрали новую группу; сирот и нуждающихся в опеке детей у нас не убывает…
С самого начала донбасского сопротивления Владимир познал по чём фунт лиха при взятии Луганского аэропорта, участвовал в операции под Харьковом… его подразделение тогда вышло под Борщевое, но был приказ отступить на выгодные позиции, а киевские молодчики, злорадствуя, со всех видов оружия открыли огонь по отступающим в ответ на предполагаемый добрый жест братания. Были потери, но Самбат своё подразделение вывел из-под огня, сумев даже прикрыть беженцев. И всюду от них он надеялся хоть что-то узнать о судьбе детей энского детдома. А вдруг? А вдруг пути вэсэушников с детьми, их место пребывания укажет кто-нибудь? Если бы знал, где и для чего «укропы» прятали детей вместе с его сыном — прошёл бы все заслоны, вынес бы всех на руках. А сын будто стоял перед глазами, фотографию его нередко доставал из нагрудного кармана и целовал. На карточке он был вот такой: белобрысый, в курчавинку чубчик с зализанной плешиной слева от темени, в мамку голубоглазый, носик-курносик... Может, кто встречал? А тут этот снайпер, который прикрывался ребёнком… Что ни на есть известный почерк преступников киевской хунты — ховаться за беззащитными людьми, мирным населением.
* * *
Всякое повидал майор на фронте. Провозглашённая Луганская Народная Республика по воле народа за малым оставалась ещё под нацистами. Брали Бахмут, стояли теперь перед Спорным плечом к плечу с отрядами боевого резерва подразделений «Барс». Времени столько прошло… Трижды уже раненного командира вдруг прошило желание подробнее изучить боевую обстановку на передке. По крайней мере ставил перед собой задачу отработать по снайперу противника. Ведь есть же, должны быть и у нас меткие стрелки, которые на охоте попадали пулей белке в глаз. Не верилось, что спецы его подразделения не могут обезвредить стрелка… И кто этот мальчик, откуда? А снайпер продолжал действовать. Любые перемещения на передовой линии враг сопровождал метким огнём…
И снова по рации докладвали: погибли ещё двое: Рафик из-под Казани и Найдан из Калмыкии. Майор только суровел лицом, брови сходились к переносице, белели губы… а бойцам казалось, что седели и курчавинки волос на его голове.
Да и как же ему было не седеть? С Рафиком он воевал больше года. Любил он его за общительность, дружелюбие. Бывало, тот перед выходом на задание скажет: «Ала Бирса», что значило «Дай Бог», и всегда оставался, даже в трагические моменты, душой штурмовой группы…А в минуты отдыха Рафик любил рассказывать о своей любимой жене — с вниманием она всегда относилась к нему… а детишков нарожала ему аж пятерых, и каждого из них он показывал на фотографиях, называя имена: Гаяз младшенький, Айрат милосердный, Анас… Джамиля — добрая красавица, Зорина… Было кого Рафику защищать от ползучего европейского фашизма…
И у того же Найдана было четверо детей… Всё любил повторять: «Вместе мы — сила. Победа будет за нами!»
Командир вспоминал боевых товарищей, кулак опускал на свой командирский столик и спешил с каждым проститься, провожая товарищей в последний путь с поклоном:
— Братья, мы за вас отомстим!
Рано утром майор с группой пересмены бойцов — на линии соприкосновения, в окопе, ожидал рассвета:
— Ну-ка, показывайте, где засел этот подлый снайпер?
Глядел в перископ с усиленными линзами. Ему подсказывали разведчики:
— На переднем плане… конструкции железобетонные… Первое время он будто бы промазывал по нас, чтоб мы не воспринимали его всерьёз, а затем он начал нас щёлкать… А мальчик танцует, смеётся в нашу сторону, видать, по приказу, а этот у него из-под ног по нас постреливает…
Командир к перископу вновь прильнул: верно, пляшет мальчик в разрушенном проёме окна кирпично-блочного строения, ручонкой помахивает, и жаром осыпало майора: да это же его Алёшка! Откинулся на стенку окопа, глаза зажмурил: «Сыночек мой родный, сынок…».
Бойцы поддержали командира под руки. А вдруг упадёт?
— Вам плохо? Вы ранены?!
— Нет-нет, братцы, всё нормально… — но подумал о другом: «Может, обознался… всего лишь на Лёшку похожий…». И вновь резким движением прильнул к смотровому окуляру: да как он мог ошибиться, отец? Самбат затаил дыхание, всматриваясь вдаль сквозь неподкупные линзы. Сомнения уходили прочь: да, это он, Лёшка его рОдный, пританцовывал в проёме разрушенного окна — белобрысый, с кучерявинкой… и вот этот жест его руки с поклоном, будто перед зрителями в конце выступления, заученный от матери перед новогодними праздниками при её жизни.
Уж сколько времени прошло… не виделся с сыном. Всё война, ранения… Считай, вырос его Лёшка на фронте. Личиком остался всё тем же, только ростом вверх потянулся и кучерявинки светлорусых кудрей у нациков в плену отросли по плечи.
— Сыночек мой родный, сынок… — бормотал майор, наблюдая одновременно через перископ и за стволом винтовки с искрогасителем в зелени маскировки; время от времени этот ствол вражеской винтовки вздрагивал и едва заметно из него вырывалась в сторону фронта СВО смертоносная пуля…
А тем временем с линии обороны звонили:
— Снова трёхсотый… двухсотый… а у них тоже дети! – докладывали командиру. — Что делать?
Из штаба Гроза советовал голову не подставлять, а командир в блиндаже с перископом не находил себе места. Команды для наступления не было… А перед его батальоном противник стянул значительные силы. В небе появлялись пока что разведывательные беспилотники.
Несколько дней назад по вражеским коммуникациям доставки боеприпасов к фронту отработала дальнобойная артиллерия, поэтому делал выводы командир, нацики примолчались. Но работал этот поганый снайпер… И очень даже свербело на душе вопросом: «Неужели славянин… пришёл убивать собратьев?.. чтобы самому оставаться в живых…».
Замкомбата Гроза советовал разведгруппой подойти в ночное время к месту вылазки снайпера, замаскироваться и уничтожить его с близкого расстояния, сохранив жизнь мальчику. Но командир отверг эту затею: на подступах к разрушенному зданию местность открытая, простреливаемая, а при ночном видеонаблюдении противника замаскироваться, занять оборону — несбыточное, заведомо проигранное мероприятие с потерей лучших бойцов…
Но перед батальоном неизменно стоял вопрос: что делать? Гибнут бойцы во время ротации, гибнут на передовой по своей беспечности, по неосторожности. Будто бы и не было пока на этом участке фронта активных боевых действий, а гибли бойцы.
«Лёшка, Лёшка… — уронил голову командир в свои руки.— Мамулечка тебя любила, Вера моя, Александровна… царство ей небесное…ты был у нас желанным ребёночком… Не думали мы, не гадали, что Великая Отечественная война для нас, для всей России продолжится и в нынешнем веке… И прости меня, родный… прости… А у погибших бойцов от выстрелов снайпера тоже дети … сиротами, безотцовщиной остаются… Я не могу поступить иначе… Прости… по законам военного времени… Ради жизни будущего века, ради друга своя живот свой положивши в память вечную!
А по рации новое сообщение с линии обороны:
— Товарищ командир, снайпер… надо же что-то предпринимать…
— Скажи спасибо, что не работают по нас миномёты, артиллерия…Но… готовьтесь к штурму…Всем надеть средства защиты, а то некоторым броники кажутся слишком тяжёлыми… — постоял в раздумьях, каску поправил на голове, подтягивая ремешок под упрямым скуластым подбородком, набрал позывной номер командира танковой роты на позициях второго эшелона:
— Топор, я «Дон»… Самбат…Один выстрел…координаты… на связи…
Не прошло и полминуты, как в развалинах, откуда бил снайпер, полыхнуло столбом пыли и чёрного быма, а вслед за этим ляхнуло над долиной отрывистым взрывом.
— Вперрёд! — и командир, сделав бросок из укрытия, увлёк за собой бойцов штурмовой группы — где перебежками, где припадая к земле.
Бросок был похож на бросок дикой рыси. Противник не ожидал наступления и не сумел организовать прицельный огонь. Несколько мин упало вразброд. Тем временем штурмовая группа укрылась в развалинах. Командир, оценивая взглядом коршунячих глаз место новой обороны, пятерым бойцам указал, кому где занимать позиции, а сам всё ещё хватал ртом воздух от бешеного бега.
— Справа, слева… рассосредоточиться… При наступлении противника принять бой… — распорядился и побежал к тому месту, где прогремел взрыв…
Вот он тот самый проём оконный… Воронка рядом от разорвавшегося снаряда, а на самой её окрайке Алёшка его раскинул руки…
— Сыночек родный, сыноо-ок… — упал на колени отец.
Алёша, вот он вьявь, как живой личиком, только вытянулся, вырос, исхудал. Он это, он… как же не признать родную кровиночку… На губке верхней уже пушок пробило… Вон что, гады, из детей делали, прикрывались ими… Чужим ребёнком Владимир не посмел бы пожертвовать ради спасения других, а это своё, родное отдал на алтарь победы, и всё приговаривал:
— Сынок… на мамку чисто похожий… — нагнулся к погибшему и поцеловал его в тёплые ещё губы, и слёзы навернулись у отца на глаза и капнули на залитую кровью детскую грудинку с маминым крестиком…
Снайпера командир нашёл тут же, возле развалин. Он лежал в маскировочном камуфляже в боковом скукоженном положении, похожем на куколку бабочки-листовёртки, густо осыпанный каменистой крошкой. Его лицо, обращённое к небу, было залито кровью и припудрено белесой пылью. Поблизости с ним валялась искорёженная винтовка, как определил комбат ещё издали, натовского образца. К удивлению командира, вражИна едва приметно дышал. Владимир несколько растерялся: что делать с этим гадом? Это он выводил его сына на позицию вместо живого щита. Это он положил несколько его боевых товарищей. Ногой пнул каску снайпера, украшенную прошлогодним колючим шариком перекати-поле, а теперь сбитую взрывом с головы вояки русским снарядом. «Ну что, навоевался? Пристрелить ба…» — дёрнулась рука командира. Но рука у него была не та, не бандитская… Присел возле «укроповца», достал свою индивидуальную аптечку, в предплечье сделал раненому антишоковый и кровоостанавливающий уколы, руки и ноги ощупал, перевязал раны…
— Ну что, нацист-террорист, навоевался с русьнёй? Ссколько же ты наших братов положил… не будет тебе прощения…Не туда у тебя голова была повёрнута, запутался ты, кто твой истинный брат, а кто враг…
Раненый вдруг застонал, приоткрыл глаза… тоже залитые собственной кровью.
Майор достал салфетку из своей аптечки, вытер, где можно было, стынущую холодцом кровь от кирпично-красного до каменисто-бурого цвета, вновь бинтовал шею и голову.
— Рассказывай, кто ты?.. Ночью эвакуируем тебя в Россию, а потом судить будем. Как до такого дожился, а? против России…
Раненый ничего не мог сказать, только мычал.
— Вот и мэ-э… Сына моего ты убил… и скольких сиротами оставил…
Раненый пошевелился, на сторону повернул голову и выплюнул кусок какого-то окровавленного сгустка. Владимир сначала не понял, что это. Но присмотрелся и глазам не поверил: раненый выплюнул обрубок своего языка величиной в солдатскую ложку. Только что майор накладывал ему повязку на шею и, верно, заметил: осколок снаряда или ещё что-то острое, прилетело «вэсэушнику» с левой стороны под нижнюю челюсть, а с правой стороны вышло под скуловым маклаком, и, по-видимому, вырвало в ротовой полости язык. В горле у раненого клокотало, с губ кровоточило, тягуче висло, и всё это он пытался проглотить… немощно покашливая.
… Глотал и глотал… издавая жалобное мычание:
— М-э…э…
— Довоевался… будем лечить тебя, но останешься ты без языка… — подытожил свою медицинскую помощь Самбат и рядом с погибшим сыном занял позицию с готовностью к обороне.