АЛЕКСЕЙ БЕРЕГОВОЙ

 

Капкан для лохов

 

Последним из  мо… любителей чтения книг…

 

 

События, описанные в этой книге, являются авторским вымыслом, а все возможные совпадения с реальными фактами и людьми — случайны.

 

Роман  «Капкан для лохов» возвращает читателя в памятные 90-ые годы — время всеобщих перемен и расцвета криминала. Криминал повсюду, не обошёл он стороной и большой южно-российский город. Главные герои Олег Шурыгин и его друг Павел Жибанов пытаются делать свой бизнес честно, но их вынуждают жить по бандитским законам.

Роман впервые опубликован в 2005 году в издательстве «Книги Искателя» г. Москва.

 

 

Часть первая

ПОДЪЕМ ПО ТРАССЕ БЛАГОДУШИЯ

 

Глава первая

ИДЕЯ

 

1.

Тяжелый полумесяц толстым желтым бананом висел над темными верхушками деревьев, расплывчато отражался в тускло светившейся зеркальной глади большого водоема, втиснувшего свои отлогие, песчаные берега в плотные стены густого разнолесья. На небольшой прогалине у самой воды в слабом свете месяца бросал плотную черную тень на воду широкий старинный дом в два этажа из бурого, замшелого кирпича — не то бывшая мельница, не то еще что-то, теперь заброшенное и ненужное.

Но сквозь ржавые решетки окон первого этажа в правом крыле здания в эту ночь слабо струился, мерцая красноватыми отблесками, неяркий свет, мало похожий на свет электрических ламп, — да и откуда здесь могло быть электричество в заброшенной старинной постройке посреди густого леса в десяти километрах от ближайшего населенного пункта.

 Если заглянуть в первое от угла окно, то можно было увидеть довольно просторную комнату, на земляном полу которого горел небольшой костер, а в его освещенном кругу — несколько человеческих фигур без признаков пола, согнувшихся в полудреме, рядом с ними — пустые бутылки из-под дешевого вина и водки, металлические консервные банки…

Неожиданно в чаще леса, совсем рядом с домом раздался леденящий душу вой, который через мгновение перешел в сотрясающий лесные окрестности рев, похожий на рев раненого льва, если только можно было представить в дебрях смешанного российского леса африканских львов. Рев постепенно перешел в хриплый, прерывистый рык и, наконец, прекратился, разбежавшись по сторонам раскатистым эхом.

Рев еще не затих, но возле костра уже никого не было. Человеческие фигуры мгновенно растворились в темных углах и пространствах здания, точно можно было где-то спрятаться от этого ужасающего звериного рыка.

Под звуки затихающего рева в слуховом окне крыши дома появился человек в куртке и джинсовых брюках со снайперской винтовкой в руках, он, поводя стволом винтовки из стороны в сторону, долго и пристально всматривался в темноту леса со слабо освещенными луной верхушками деревьев, однако выстрелить так и не решился. Наконец, из чащи послышались какие-то подвывания, повизгивания, потом все стихло.

Человек в слуховом окне постоял еще несколько минут, беззвучно сплюнул и ушел под крышу.

И все также безмолвно висел над лесом, отражаясь в воде, толстый желтый месяц…

 

2.

Мне тридцать четыре года, сложения я крепкого, ростом Бог не обидел, — полные сто восемьдесят пять  сантиметров положил, с детства занимался боксом, — в полутяже вытянул несколько союзных и европейских медалей, — и девчонки говорят, что на лицо я  тоже «довольно симпатичный брюнет». Короче, все есть у меня, все при  мне и все как надо. Штрихи своего портрета даю не для рисовки или самолюбования, а просто так, для первого знакомства, потому что история моя совсем не о  моих внешних данных, хотя они тоже играют в ней свою роль, — история эта совсем о другом, и говорит она о том, как человек, порою, помимо своей воли, может, сдуру, а может, от большого ума, неожиданно вдруг становится тем, кем никогда становиться не думал, и попадает туда, куда попадать нормальному мужику вовсе не следует.

Пять лет назад, когда началась вся эта катавасия с демократизацией страны и реформой ее экономики, я, как и всякий предприимчивый и энергичный гражданин нашего государства, начал думать о том, как заработать денег, чтобы прилично жить в условиях безработицы, росте цен и галопирующей инфляции, но года два подряд — туда тык, сюда мык, — ничего путевого у меня не получалось, так только, — кой-какие сопли, которых едва-едва на подружек хватало, да на прочие мелкие расходы, — и то не постоянно, и это не надежно. Бывших партийных или комсомольских боссов у меня ни в родне, ни в друзьях не числилось, в бандюки идти, рекетирствовать не хотелось, вот и хватался за что ни попадя: то водку развозил, то томатный сок, то еще какой-нибудь охиненью занимался.

А все безденежные и не имеющие «волосатых рук» пацаны по городу тем временем в срочном порядке валили в бандиты, — группировки возникали там и тут, и потекли в их карманы легкие денежки (до крупных разборок еще не доходило) и уже смотришь тот, кто еще вчера стрелял сигарету, сегодня подсел в собственную «девятку» или «шестерку» — пусть не новую, но вполне приличную тачку по понятиям.

Народ нищал, но отдельные люди в городе непонятно как быстро богатели и некоторые уже успешно хрустели толстыми пачками зеленых крокодилов. Короче, в городе стала наблюдаться определенная категория людей с деньгами.

Вот тогда-то и пришла идея.

Город стремительно наводнялся машинами. Появилась тьма подержанных иномарок, — на забугорное новье еще было мало претендентов и большинство богатеньких по старой привычке предпочитали отечественную ВАЗовскую продукцию. Как бы соревнуясь с ростом числа машин, росло и число кабаков, разливочных, распивочных заведений, и скоро уже каждый заурядный киоск делал прибыля на продаже спиртного в любое время суток. Посетителями таких мест были все те же люди с деньгами, они иногда в буквальном смысле добирались до своих машин на четырех костях, вползали в них и ехали, а менты уже не отбирали прав у пьяных водил, брали за нетрезвый проезд определенную таксу и отпускали дальше в путь, да и сами частенько садились за руль в соответствующей кондиции, и также трахали свое крашеное железо о чужое, как и их клиенты. Трезвая же братва любила погонять со скоростью, — «девятки» и «девяносто девятые» тогда были самыми шустрыми в движении по городу и по автотрассам. Результаты таких гонок частенько были теми же, что и у пьяных — железо или о железо, или о столб или в кювете ночевать. Короче, в городе возникла потребность в кузовах для ВАЗовских машин.

Собрались мы как-то втроем за бутылкой водки в мастерской у Паши Жбана (Жбан — уличная кликуха Паши, он по фамилии Жибанов) и потолковали о перспективах нашего финансового развития в свете быстротекущих гайдаровских реформ. Но ничего хорошего в тех перспективах не обнаружили. Но вот именно тут-то и пришла идея. У Паши ведь его малюсенькая частная мастерская была авторемонтной.

— Трудно с железом для ремонта, — пожаловался, печально вздохнув, Паша. — Иногда приходится чуть ли не весь кузов резать и потом из кусков клеить.

— А ты меняй целиком кузов, — отозвался на Пашину печаль Толик. Он сидел на топчане по-татарски и жевал бутерброд с копченой колбасой. — Так легче.

— Легче-то, легче, только где его взять? — еще раз вздохнул Паша и потянулся за сигаретами.

Этот его печальный вздох зашевелил что-то в моей голове.

— Надо покумекать, — сказал я, делая совершенно умное лицо. — Это идея.

— Ну ты кумекай, а мне машину одному кенту к вечеру надо сделать. Телку свою решил поучить ездить, придурок, так она ему и наездила на пару кусков… — Паша медленно прикурил сигарету, глубоко затянулся и, точно паровоз, дохнул струю дыма к потолку.

— Подожди, Паша, не торопись. Лучше гаси свою цигарку и наливай еще по рюмахе, — сказал я.

— По последней. — Паша разлил водку по стопкам, подержал бутылку горлышком вниз над своей приемной посудой, отсчитал ровно шестнадцать законных капель, сбежавших в нее из бутылки и привычно зашвырнул пустую тару в ящик с мусором.

Мы церемонно чокнулись, не спеша выпили и захрустели солеными огурцами.

— Бутылка на троих — самое великое гастрономическое изобретение, — сказал Толик, прожевывая ломтик сала. — Доза как раз, что надо, — ни больше, ни меньше…

Но мы с Пашей уже не слушали его философских излияний. Паша скорее всего думал об окончании ремонта «кентовской» тачки, я же — о кузовах.

— Пацаны, а не хотите ли вы прокатиться в славный город Тольятти? — спросил я, когда закусочный жев закончился и пришел черед сигаретному дыму.

— Что я там забыл! — пробурчал Паша.

— Жбан, ты не суетись. Сядем на свои тачки, съездим и привезем по кузову, а здесь загоним страждущим.

— Так нас там и ждут, — усмехнулся Толик.

— Ничего, — сказал я убежденно. — Плохо ты знаешь законы рынка. Если будет спрос, будет и предложение. Посуетиться только надо.

— На кузова, Шурин, бабки нужны, — мрачно произнес Паша. — Насколько мне известно, они совсем не дешевенькие. На три кузова лимонов пятнадцать надо.

— А вот бабки нужно найти, пацаны, — сказал я. — С этого и начнем. Сначала пошебуршим каждый у себя — кто сколько может, а потом поищем на стороне.

На том и порешили, и Толику пришлось сбегать в киоск еще за одной бутылкой. Доза уже не казалась «как раз, что надо»…

 

3.

Лиз — девушка, которую я не любил и которая меня тоже никогда не любила. Порой мы даже терпеть друг друга не могли. И постоянно спорили. И это не рисовка, так было на самом деле, — Лиз была человеком, который в силу своего характера и внутренних убеждений, вообще, никого не могла любить, хотя всегда очень хотела любви.

У нее было нечто хобби или болезни. Не знаю точно, как это можно назвать, но она вечно выискивала во мне внутренние и внешние недостатки и объявляла мне о них. При встрече она первым делом окидывала меня взглядом с головы до ног — искала, что во мне не так, и тут же, найдя какую-нибудь мелочь, с удовлетворением начинала делать мне замечания. И после уже никаких тебе других более значительных вопросов. Я злился и преподносил ей ее недостатки. Тогда она начинала на меня искренне обижаться, говорить, что я ее оскорбляю. Я не боялся своих недостатков и не принимал ее слова за оскорбления, но ее неутомимые поиски мне надоедали до потери пульса. И мы ссорились. Если бы она была моей женой, то это была бы должность злого домашнего фельдфебеля. В этой маленькой хрупкой женщине была огромная и неутомимая потребность всегда и во всем командовать мужиком, непрерывно его воспитывать — иных отношений с мужчиной она, наверняка, не могла уложить в свою прекрасную белокурую головку. Еще на безоблачной розовой заре наших отношений она частенько эмоционально внушала мне:

— Всегда слушай, что говорит женщина!

— И делай наоборот! — смеялся я.

Лиз не разделяла моей «глупой радости» по поводу ее требований и начинала деланно сердиться. Я смеялся, а она сердилась уже естественно. Но были дни, когда смеялась она, а злился уже я. Короче, — сплошные контры.

Со стороны, наверняка, создавалось впечатление, что я для нее есть самый поганый, нерадивый, неумный, неаккуратный и, вообще, весь полный набор всех остальных «не…», что я для нее — сплошные мучения и неприятности, которые ей по непонятным причинами вот уже четвертый год приходится терпеть.

Да, так и было, — мы «терпели» друг друга уже четвертый год. Для меня этот факт был удивителен тем, что я очень хорошо знал себя и вполне реально оценивал свой характер, свои поступки. Прежние мои отношения с женщинами и девушками сводились к двум-трем месяцам встреч, после чего мне все жутко надоедало, я начинал откровенно тосковать по «воле» и под любым предлогом старался «смыться». С Лиз же все выходило совсем иначе, и я уже не мог даже предположить на сколько же это может затянуться, потому что, несмотря ни на что, мы, наверное, уже не могли быть порознь. Об этом, видимо, говорят и не проходящая тяга друг к другу, которая возникала уже через нескольких дней после очередной ссоры, и тот способ примирения, который изобрелся сам по себе: мы как бы нечаянно встречались снова и старательно делали вид, что никакой ссоры вообще не было, что все наши эмоции были основаны лишь на неустанной заботе друг о друге.

Вот так мы и жили с Лиз уже четвертый год.

Лиз — это, конечно же, Лиза, Елизавета Юрьевна. Но так назвала она себя при нашем знакомстве и так с удовольствием называл ее я, и сам не знаю почему, — англофилом, а тем более «американофилом», себя никогда не считал. Просто мне нравилось это укороченное произношение ее имени. В нем было много от самой Лизы — ее порывистость характера, острая сомнительность в собственных суждениях, непостоянство в поступках и мнениях, ее всегдашнее согласие с посторонними и страсть угодить совершенно чужим людям.

Несмотря ни на что, у Лиз была масса достоинств.

В постели, когда она хотела, Лиз была превосходной любовницей и многое, недоступное с другими женщинами, с нею было естественным и простым. Она исходила желанием и заражала этим исходом меня. И это могло повторяться много раз подряд. Ее ласки приносили блаженство и этим компенсировались все неприятности в наших отношениях.

Но зато когда она не хотела…

Познакомились мы с ней совершенно случайно. Однажды, темным и дождливым осенним вечером я увидел из окна своей машины «голосующую» на тротуаре женщину. Я остановился, и она забралась ко мне в машину — мокрая, поблескивающая бисеринками дождя на лице и прическе, чуточку от чего-то несчастная, но для меня сразу же привлекательная и, наверное, желанная.

— Западный жилой массив, — сказала она, устраиваясь на сиденье. — Подвезете?

— Обязательно, — согласился я.

А как я мог не согласиться, когда все уже было решено… Ею…

 

4.

В общем, находим мы деньги, цепляем к своим потрепанным тачкам легковые прицепы и в один прекрасный майский день отбываем цепочкой в город Тольятти — впереди я на своей вишневой «девятке» как направляющая сила, за мной легкомысленный Толик на белой «шестерке» и замыкающим колонну рассудительный Паша на серой «Ниве». Прем хорошо, несмотря на прицепы и на подержанность нашей автотехники, и уже через пятнадцать часов выезжаем под напряженными взглядами сотрудников поста ГАИ на мост через Волгу, который соединяет города Жигулевск и Тольятти.

Тольятти уже тогда набит бандюками. Чему удивляться, — кормушка-то тут особо крупная, сидят на продукции дорогой и еще популярной в народе, несмотря на растущее обнищание. Но страна у нас большая, народу слишком много, чтобы сразу всем обнищать, бабки в этом городе крутятся крупные, дележка их только начинается, а где пахнет большими бабками — там обязательно либо чиновники, либо бандюки, либо и те, и другие вместе.

Мы крутимся у завода, расспрашиваем, где можно купить кузова, нам отвечают, что купить-то их несложно, но вот вывезти будет трудно, — надо платить бандюкам за вывоз.

— Где нам их искать? — спрашиваю я у одного местного на фирме, торгующей машинами и кузовами.

— Они сами вас найдут, грузите и везите, — отвечает тот и уходит в свою контору.

Платим, грузимся, едем. За мостом нас снова встречают напряженные взгляды. Только теперь еще машут палками, показывая на обочину.

— Это бандюки, што ли? — прищурив глаза и ехидно улыбаясь, спрашивает Паша, когда мы останавливаемся и выходим из машин.

— Это сотрудники ГАИ! — Толик говорит так, точно сами мы бы ни за что не догадались.

— В принципе, это одно и то же, — бурчит вечно недовольный Паша.

Мент подходит не спеша, помахивая полосатой палочкой. Морда — семь на восемь, восемь на семь, красно лоснится, глаза щурятся от полуденного солнца. Номера на наших машинах для этих мест чужие, а он на посту хозяин, правда, вполне может быть, что только для таких пацанов, как мы.

А дальше начинается, как обычно: что везете? куда? документы? Лицензия? «Для себя везем, — говорю, делая самую честную в мире рожу, — не на продажу». Профессионально  и привычно не верит. «Пройдите к начальнику поста…» Сплошной маринад. Пришлось по скачущим выражениям их морд ловить размеры таксы и отстегивать. Кажется, сошлись, едем дальше…

Люблю когда на трассе ровно, отлажено гудит мотор. И когда дорога ровная и широкая, езда становится сплошным удовольствием, — только дави на педаль и смотри по сторонам.

Однако наше сплошное удовольствие очень быстро прерывается. Километров через пять от поста ГАИ наши пригруженные прицепами «вазушки» — одну за другой — обходит здоровый, как сарай, красный японский джип, — из окон правых дверей машут в мою сторону какие-то руки. Джип уходит вперед метров на двести и рулит на обочину. В боковое зеркало вижу, что за Пашиной «Нивой» пристроились две иномарки, но не обгоняют, идут следом.

Из джипа выскакивают четверо и снова машут руками — становись, мол, рядом. В руках у одного из них нечто среднее между армейским карабином и ручным гранатометом. Похоже на реквизит какой-нибудь американской кинокомпании, но все равно смотреть на него не очень приятно, потому приходится пристраиваться на обочине позади джипа. Иномарки тоже тормозят следом за Пашей. Длинная получается колонна — из шести машин и трех прицепов.

Один из джипа вальяжной походкой идет ко мне. Похож на того мента с поста ГАИ у моста через Волгу, как родной брат, только одет в майку, спортивные штаны и кроссовки. Следом шагают еще двое, в руках у них уже короткие ломики, четвертый все также сжимает в руках свой дробовик. Замечаю какое-то движение и в хвосте колонны у иномарок.

Мимо в обе стороны проносятся машины, но, кажется, никто ничего не видит и на дороге ничего не происходит. Едут себе спокойно и привычно… Выхожу из машины, закуриваю. Подтягиваются Паша с Толиком.

— Ну что, братан, далеко путь держишь, — утвердительно говорит, улыбаясь, «мент» в кроссовках, — по номерам вижу…

Улыбка у него шириной с обочину дороги, но от нее несет недобрым.

— Далеко, — соглашаюсь я, сплевывая в пыльную траву.

— А бабки отстегивать собираешься? — ухмыляясь, утвердительно спрашивает он.

— Какие бабки? — пытаюсь прикинуться дураком.

— Какие? — весело ржет первый. — Пацаны, он не знает какие бабки?

Два других, помахивая ломиками, тоже заливаются смехом.

— Пошлину, — неожиданно первый становится совершенно серьезным и говорит уже зло:

— За вывоз продукции из города Тольятти.

— Сколько? — все еще прикидываюсь я.

— По лимону с кузова…

Я чешу затылок, еще раз сплевываю. Сигарета почему-то становится горькой и вонючей.

— Сильно много… У нас таких бабок нету… — с печалью в голосе отвечаю я.

«Мент»  смотрит весело и нагло. Для таких все в жизни просто. Но их почему-то и стреляют в первую очередь так же просто. Вижу, Паша начинает дергаться. Придерживаю его рукой.

— Ты знал куда едешь? — спрашивает «мент».

— Знал…

— Так что же бабок не захватил?

— О ваших раскладах без понятия…

— Первый раз приехал?

— Да…

— На какой фирме брал кузова?

— «Альфа»…

— Хочешь, мы тебе сейчас удешевление товара сделаем? — Он показывает рукой на кузов.

Я смотрю на его корешей. Те небрежно, но интенсивно и выразительно размахивают ломиками.

— Нет…

— Ну и как будем расходиться? — спрашивает «мент» в кроссовках, снова насмешливо щурясь.

— По пол-лимона на кузов нашкребем. Останется только на горючку, — правдиво развожу руками я.

«Мент» снова усмехается, долго и подозрительно смотрит на меня.

— Подожди, — наконец, произносит он и быстро шагает в конец колоны. У последней машины останавливается и что-то говорит в окно, потом машет мне рукой:

— Топай сюда!

Я иду к черному «мерину», медленно и настороженно. Чувствую, сейчас будет решаться что-то немаловажное для нас.

Сквозь  окно задней, с опущенным стеклом, двери «мерина» на меня хмуро смотрят водянистые глаза под белесыми бровями. Высокий лоб с залысинами по бокам морщится, открывается фиксатый рот, и я слышу:

— Ты с кузовами как: на постоянку или разово?

— Как получится. Хотел бы — на постоянку.

— Будешь брать у меня. Вот, — в окно высовывается рука с большим перстнем на безымянном пальце и протягивает мне голубую картонку.

Смотрю на карточку, читаю: «Фирма «Доротея». И адрес с телефонами. Согласно киваю и прячу карточку в карман.

— У меня будешь брать без пошлины. — говорит сидящий в машине. — У других не сможешь даже с пошлиной. Усек?

— Усек, — соглашаюсь я, чувствуя, что для нас это выход и неплохой.

— Много брать сможешь?

— Пока не знаю, — с бабками напряженка.

— Будешь работать четко и честно, буду давать на реализацию.

— Постараюсь…

— А теперь рассчитайся с пацанами и езжай.

— Сколько?

— Как сам сказал, по пол-лимона с кузова.

— Хорошо.

Я возвращаюсь к своей машине, достаю бумажник и отсчитываю полтора лимона, протягиваю «менту». Тот прячет их в карман и удовлетворенно говорит:

— Счастливого пути, барыги.

Я молча смотрю, как он возвращается к джипу.

— За такие бабки можно было гранатомет купить, — бурчит Паша, когда братки из города Тольятти попрыгали в джип и умчались в обратном направлении. — Еще посмотрели бы кто кого…

— Мелко мыслишь, Жбан, — говорю я, садясь в машину. — Тогда пришлось бы бросать и кузова, и твою «Ниву» и мотать отсюда на предельной скорости. А за нами бы мчались и все здешние менты, и все местные бандюки. Но нам это ни к чему. Нам надо кузова возить и рубить капусту. Так что можно считать это вкладом в новое дело…

Но Паша все равно недоволен и не согласен.

Дальше уже, до самого дома, все идет спокойно, если не считать приставания гаишников на нескольких попутных постах. На следующий день мы благополучно причаливаем к Пашиной мастерской.

Продаем кузова быстро. За два дня. Пашина клиентура тогда была еще обширной и деньги у нее водились. Получился хороший подъем — по два лимона на кузов, не считая потерь на уплату «пошлины». Теперь денег у нас набирается на целый лишний кузов и можно расплатиться с долгами. Классный результат трех дней работы! Этот подъем всех нас очень интересует, и еще через день мы снова выезжаем в город Тольятти…

 

 Глава вторая

КОМПАНЬОНЫ

 

1.

Рассвет только-только засветил над лесом полоску неба и сразу над темным зеркалом озера заклубились сизые облака тумана. Они постепенно вытягивались в длинные языки, которые выползали на берег, обтягивали причудливыми кольцами заброшенный дом и, огибая его с двух сторон, через заросшую высокой травой старую лесную дорогу, уползали дальше в чащу, растекались по низинам и там уже, на глазах толстея и уплотняясь, замирали тяжелыми клубами, скрывая в себе деревья и кустарники.

Неожиданно из заброшенного дома донесся истошный и хриплый от ужаса крик:

— Что!? Где!? Ирка где!? Она вчера легла рядом со мной! Она не могла уйти! Это он!.. Он!..

Мужчина в джинсах и куртке, спавший на грязном матраце на полу второго этажа, открыл глаза и приподнял снайперскую винтовку, которую не выпускал из рук всю ночь. Он посмотрел через проломленный пол вниз на первый этаж и увидел мечущиеся в полумраке лохматые фигуры без признаков пола. Одна из них стояла посредине большой комнаты у кучи золы от погасшего костра и орала. Судя по тому, что она орала мужским голосом и сокрушалась по какой-то Ирке, каждая фигура все-таки принадлежала к какому-то полу, несмотря на одинаковые кудлатые шевелюры и разнокалиберную одежду, больше похожую на лохмотья.

— Он! — истекая ужасом, продолжал вопить мужской голос. — Он сожрал…

Неожиданно голос смолк и его хозяин, упав на колени прямо в кучу золы, обхватил голову руками и громко зарыдал.

Человек на втором этаже еще раз посмотрел вниз и отвернулся, крепче прижал к себе винтовку. Вот уже третью ночь подряд из  компании бродяг, невесть как забредшей в эту глухомань с видимой целью по-своему весело провести время, пропадало по одному человеку. И каждый раз такой пропаже предшествовали жуткий вой и рев кого-то страшного из леса…

 

2.

Фирму «Доротея» по адресу на карточке нашли быстро. Вполне благопристойное заведение. Внешний вид небольшого одноэтажного здания в тени раскидистых кленов с широким заасфальтированным и огороженным металлической сеткой двором, приветливый менеджер в холле, ослепительная улыбка красивой девчонки в окошке оформления документов наводили на мысль о процветании фирмы и повышенном уровне сервиса. Цены практически те же самые, что и на фирме «Альфа». И все остальное чин чинарем. Оплатили в кассу, выписали документы. На выбор погрузили стоявшие здесь же во дворе  кузова и поехали. Все было чудненько и спокойненько. Особенно на посту ГАИ за мостом через реку Волга.

Гаишник нас тормознул другой: худой и длинный, но с тем же выражением лица, что было у его коллеги в прошлый раз. И вопросы на нас посыпались те же самые. И приглашение пройти на пост к старшему. Пошли мы с Пашей, Толик остался возле машин. А вот старший в стекляшке поста нас удивил и даже порадовал. Он посмотрел бумажки, выписанные на фирме «Доротея», и неожиданно сказал:

— Езжайте, парни, все в порядке. Счастливого пути.

Озадаченные, но уже уверенные в силе обещаний фиксатого рта из «Мерседеса», мы вернулись к машинам, рассказали Толику.

— Что-то неописуемое творится в этом мире! — присвистнул тот. — Думаю, на него так бы не подействовала даже бумажка от самого президента.

— Президент далеко, а фиксатый рядом, — снова пробурчал Паша. — А принимать на грудь свинец — желания нет. Да и кушать хочется каждый день. И не просто кушать. Поехали, что зря время терять.

Вторая наша ходка оказалась еще более удачной, чем первая: так же быстро ушли кузова, кой-кому из желающих даже не хватило, и мы получили первые заказы, те же два лимона подъема на каждый из наших носов, но уже чистые, без пошлинных проплат, и еще кой-какие деньги, на которые мы смогли, прихватив  девчонок, что вечно околачиваются у Пашиной мастерской, смотаться на побережье Черного моря и чудесно провести там четыре дня, ни в чем себе не отказывая и живя как «белые» люди. Короче, все были довольны и всем было хорошо. Как говорится: идея воплощалась в жизнь и новый бизнес, кажется, пошел…

 

 

 

3.

Мы тогда медленно ехали под дождем по городу, отражающему огни фонарей и автомобилей, — всем, чем только можно отражать блестки света на мокрой ночной улице, и я искоса поглядывал на нее. Она притихла  в салоне машины, как-то сжалась, отчего переднее сиденье «девятки» казалось слишком просторным.

— У вас что-то случилось? — наконец, не выдержал, осторожно спросил я. Меня не разбирало любопытство — мне почему-то было жаль ее и очень хотелось чем-нибудь ей помочь.

— А что может случиться? — неожиданно резко спросила она.

— Извините, я не хотел вас обидеть, — сказал я, чувствуя огромное нежелание ощущать себя ослом.

— Что может случиться, — уже мягко, без только что отзвучавшего вызова, повторила она, и это был первый, увиденный мною, резкий поворот на сто восемьдесят в ее настроении, направлении мыслей и слов, вираж, которыми она потом засыпала меня в изобилии, — кроме того, что на улице октябрь, дождь, скверная погода и на душе слякоть.

— Слякоть на душе без причины не бывает, — снова осторожно произнес я, не без намека на откровение.

Но женщина, казалось, просто не заметила моего намека. Она немного выпрямилась на сиденье, откинулась на подголовник, произнесла без связи с предыдущим:

— Хорошая у вас машина…

— Да ничего… — скромно согласился я, хотя отлично знал, что до «хорошей» машины моей «девятке» если не далеко, то и не близко. Но тогда для Лиз она действительно была хорошей машиной.

— Вы на ней, наверное, неплохо зарабатываете…

— Да, то есть нет, — спохватился я. — Я на ней на самом деле зарабатываю, но не извозом, нет.

— А зачем же тогда подобрали меня? — она повернулась ко мне и ждала ответа.

— Зачем?.. Не знаю… Просто так…

— Просто так ничего не бывает! — с категоричной уверенностью объявила она.

— Ну посмотрел, женщина под дождем, мокнет… Почему не подвезти?

— А если бы я сказала в Александровку? — Она спрашивала  так, точно пыталась поймать на лжи и тут же меня уличить.

— Тогда я еще раз посмотрел бы на женщину и подумал. — Александровка была в противоположной части города, ехать туда было довольно далеко.

— Ну, и?

— Да скорее всего отвез бы. Не могу быть равнодушным при виде мокрых, несчастных и красивых женщин. — Последнее я сказал довольно рисково, потому что, кроме того, что она блондинка, ничего толком еще не успел рассмотреть. Но, как говорится, какая женщина считает себя некрасивой и какие слова могут быть для нее приятнее?

— Я выгляжу несчастной? — Она, казалось, пропустила мои комплименты мимо ушей, но я был уверен, что это не так.

— Чуточку есть…

— Зря вы это. Мои несчастья никого не касаются, — голос ее вновь стал резким и высоким. — Как и ваши, надеюсь. Но вы не беспокойтесь, я вам заплачу.

«Вот и все потуги, — с тоской подумал я. — Все сводится как всегда к примитивной денежной оплате».

— Заплатите, — сказал я тоже жестко. — Обязательно.

— Тогда сразу говорите сколько. А то, может, так заломите, что мне придется вылезать.

— Мы уже подъезжаем, — уныло произнес я. — Поздновато уже вылезать.

— Все равно говорите сколько! — с каким-то вызовом почти выкрикнула она, и я понял, что сейчас она видит перед собой заурядную сволочь и крохобора частного таксиста. Теперь я засмеялся.

— Вам смешно? — с обидой в голосе спросила она.

— Уже нет, — ответил я. Мне почему-то нравились такие пунктики в ее характере.

— Так сколько? — Это уже было проявление женского упрямства, и мне оно почему-то тоже нравилось.

— Вы скажете мне, как вас зовут, и дадите мне номер своего телефона.

— Это и все? — Голос ее мгновенно стал удивленно доброжелательным и, как я узнал позже, совсем не потому, что ей не нужно было платить денег.

— Все…

— Зовут меня Лиз,.. ну,.. Лиза, Елизавета, — поспешно поправилась она.

— Прекрасно! Королевское имя. Елизавета Великая! А меня — Олег. Как же с номером телефона?

— Дома у меня телефона нет. Пока…

— А на работе?

— На работе есть… — Она назвала номер. Он был простым и его легко было запомнить.

— Кстати, где вы работаете? — спросил я.

— В банке бухгалтером. Слышали: банк «Промсвязьинвест»? — вывеску этого банка я где-то видел. Одно из новоиспеченных финансовых предприятий.

— Я вам завтра позвоню, — сказал я.

— Как хотите, — произнесла она с заметно фальшивым равнодушием. — Ой, вот здесь сверните, пожалуйста, в дворовой проезд.

Я послушно повернул и, проехав метров пятьдесят, остановился возле длинной девятиэтажки из белого кирпича.

— Вот здесь я и живу, — сказала Лиз, открывая дверцу машины. — До свиданья…

— Посидите еще минут пять, — попросил я.

— Не могу, — сказала она, выбираясь из машины, — дом ждет…

«Дом?» Семья! Я почувствовал кислое разочарование.

— Вы замужем? — крикнул я ей вдогонку.

Лиз на секунду задержалась, сказала уже снаружи:

— Была,.. — и захлопнула дверцу машины.

Я смотрел, как она быстро идет под дождем к своему подъезду, и понимал, что нравится она мне все больше. Так, решено: завтра с утра позвонить, узнать до которого часа работает, а вечером, как бы случайно оказаться у входа в банк. Где это он находится?..

От нечего делать я пересчитал подъезды дома: целых шесть. Ее второй. На какой же этаж она забралась? Это мы все равно узнаем…

Я запустил двигатель и поехал домой. Настроение было прекрасным…

 

4.

Бизнес идет нормально. Третья, четвертая, пятая ходки. И все удачные. Денег на жизнь стало хватать. На вполне приличную жизнь. Паша уже расширяет свою мастерскую, пристраивает новые боксы, увеличивает оборот. Толик ходит королем, успел поменять свою тачку на более свежую «девятку», никогда и нигде не появляется без сопровождения какой-нибудь красивой и модной шмары, и я вижу, стоят они ему недешево. Но это его бабки и его забота, куда их девать, потому мы с Пашей неодобрительно на него посматриваем, но молчим, не желая портить ему настроения и получить шанс потери компаньона.

Однако компаньон скоро выпадает сам.

По улицам уже гуляет ранняя теплая осень и листва в сквере возле Пашиной мастерской слегка подергивается золотом, солнечный свет, что струится сквозь нее, прозрачен и чист, и городская пыль, смытая первыми осенними дождями, уже не закручивается горячим ветром в столбики, не тянется струистым, разряженным облачком за колесами машин. Настроение перед очередной ходкой отличное, но Толик нам его основательно портит.

  — Я не поеду! — говорит он хмуро и зло, ранним утром в день отъезда вывалившись из своей «девятки» у Пашиной мастерской. Глаза у него красные, морда помятая, но в общем он выглядит вполне работоспособным.

Мы с Пашей молча смотрим на него. Такого в нашей компании еще не бывало — договор у нас всегда договор.

— Ты что, опупел? — наконец, злится Паша.

— Я не поеду, — повторяет Толик, опуская глаза к земле.

— В чем дело? — спрашиваю я резко.

— У меня бабок нет…

— Что, на дорогу? Или совсем? Даже кузовных? — поражаюсь я.

— Даже кузовных, — кивает Толик.

— Куда же ты их дел, козел? Вчера ведь были.

— Были. Да занес меня вчера хрен в «Валентину». Ирка, короста, затащила: пойдем да пойдем, глянем, как люди тусуются.

— Ирка, «короста», виновата! — уже злюсь и я. — Как всегда, стрелочник за все в ответе! Ну и «глянули»? До ноля просмотрели?

— До дыр в кармане…

— Бабки с собой зачем таскал?

— Так я же домой не собирался заходить. Думал, утром от Ирки сразу ехать. Вот и приготовил деньги.

— Слушай, Шурин, — Как всегда хмуро, говорит мне Паша, — да он совсем идиот. Пойти в казино перед дорогой, да еще со всеми своими бабками сразу — это надо дотумкать. Ты бы еще квартиру и машину с собой прихватил.

Паша сплевывает и идет к себе в мастерскую.

— Так, — говорю Толику, — поедешь с нами, но только как водитель. Десять штук за работу и горючку, плюс кормежка наша. А на кузов мы с Пашей скинемся.

— А навар? — пытается заикнуться Толик.

— Во тебе навар! — подношу к Толикиному носу кулак. — Начинай зарабатывать с нуля.

Толик морщится, но молчит.

Так отпадает мой первый компаньон. Толик еще несколько раз ездит с нами в качестве водителя, но деньги собирать на дело не хочет, занимать — тоже, все, что зарабатывает у нас, быстро просаживает со шмарами, которых у него становится все меньше и вид у них — все позорней. Потом он вовсе отваливает в сторону.

Наш с Пашей бизнес идет в гору. Мы привозим уже по пять шесть кузовов в неделю, ездим целыми колонами и хорошо платим всем нашим пацанам, кто берется на своих машинах нам помогать. Но однажды на одном из уровней подъема на эту гору бизнеса Паша Жбан говорит мне:

— Слышь, Шурин, мы навозили уже столько кузовов, что я начал терять клиентов для мастерской. Не успеваю всех обслуживать.

— К чему ты гнешь? — уже догадываясь, спрашиваю я.

— Да, наверное, каждый должен заниматься своим делом. Ты вози кузова, а я их буду ставить.

— Ты все обдумал? — безразлично, для проформы, задаю я новый вопрос, понимая , что мы уже идем к взаимовыгодному соглашению. Дело в том, что в прошлую поездку фиксатый хозяин фирмы «Доротея» предложил увеличить объемы реализации кузовов и потому настойчиво рекомендовал нанимать для их транспортировки автовозку — тогда, мол, не придется мелочиться ни мне, ни ему. Паше я еще ничего об этом не говорил, но необходимость его дальнейшего участия в поездках за кузовами отпадала и лучше, если бы это произошло по его собственной инициативе.

— Все, — говорит Паша. — Одной пятерней за две сиськи не схватишься.

Короче, проблема решается сама собой, и мы со Жбаном остаемся компаньонами и, конечно же, друзьями.

Но дальше идут другие проблемы.

 

Глава третья

АВТОНДИЛ

 

1.

Неделю назад этого человека привез на мотоцикле к дому у озера троюродный брат Любы, к которому у него было письмо от нее и который жил в деревне неподалеку, — километрах в пятнадцати отсюда. Звали его Сергеем, — по-местному, Серегой, это был плотный, почти квадратный парень лет двадцати двух, с развевающимися на ветру белобрысыми волосами, и в его крепкой, плотно сбитой фигуре чувствовалась затаенная, нерастраченная сила — по всему, он был из тех увлеченных трудяг, которые становились фермерами и не отступались от дела, несмотря на множество препятствий, которые чинило им торгашеско-воровское государство.

Старый, дребезжаще ревущий мотоцикл «Иж-56» долго трясся по мало езженной, попорченной в осеннее время тракторами грунтовке, и, наконец, нырнул в густой подлесок, — по коленям сразу захлестала высокая трава, и Серега, резко сбавив скорость, стал умело лавировать между торчащими прямо на дороге кустами на полузаросшей старой лесной просеке.

Наконец в конце просеки показалось какое-то массивное строение, Серега, подъехав к нему, резко затормозил и заглушил двигатель.

Человек, забирая с багажника рюкзак с продуктами, осмотрелся. Перед ним возвышалось древнее массивное строение из темно-красного кирпича с выбитыми окнами, с немятой, нехоженой травой вокруг, но самое главное, — за домом, буквально в трех метрах от угла здания виднелось большое озеро, — в застывшем водном зеркале отражалась плотная стена леса на берегу.

— Как здесь классно! — восхитился человек, накидывая рюкзак на плечо. — Эх, не догадался удочки попросить. Интересно, а рыба здесь есть?

— Рыбы-то здесь валом, только лучше к озеру не ходить, — сказал Серега, отвязывая от бока мотоцикла длинный продолговатый предмет в старом шерстяном чехле.

— Почему? — удивился приезжий.

— Место здесь гиблое, — безразличным тоном произнес Серега. — Лучше сидеть в доме и зазря не высовываться.

— Почему гиблое? — спросил приезжий.

— Не знаю, — пожал плечами Серега. — Разное говорят. Дом этот бросили лет пятьдесят назад, а может, и сто. Не приживаются здесь люди. Разные ходят истории, но думаю, в основном, — все это брехня.

— Что за истории?

— Некогда мне байки рассказывать. Да и, думаю, ты не веришь в разную чертовщину.

— А ты?— усмехнулся человек в куртке.

— Я, наверное, тоже, — неуверенно произнес Серега.

— И советуешь реже подходить к озеру.

— Да. Только по крайней нужде... если, например, воды набрать.

— Зачем же ты тогда меня сюда привез, если место это гиблое? — усмехнулся приезжий.

— Потому и привез, что люди сюда носа не кажут. Ты просил место надежное и уединенное. Это такое как раз и есть — гарантирую. Отсидишься, сколь надо, как в скорлупе. Хоть год. А уж веришь ты во что или не веришь, меня это не колышет.

— Да как тебе сказать… — замялся приезжий.

— Я должен был предупредить, — сказал Серега угрюмо. — Но если трусишь, могу отвезти назад. Только такого надежного места у меня больше нету. В деревне хоть под землю заройся, все одно увидят и брехать начнут.

— Да нет, назад я не поеду, остаюсь, — решительно произнес человек в куртке.

— Ну тогда, как договорились — приеду через десять дней, харчишек подброшу.

— Возьми деньги… Мне на харчи и курево.

— Тогда за покупками придется в райцентр мотаться за тридцать пять километров — в деревне сразу засекут: куда и зачем продукты городские покупал? Так что денег мне не надо, а харчишки будут свои, доморощенные. Не обессудь… И табачку добуду...

— Спасибо, — сказал приезжий, пожимая Сереге руку. — Я твой должник…

— Да ладно уж там, — отмел его совестливость Серега. — Как-никак, для своих стараемся.

— Удочки все равно привези в следующий раз… — попросил человек в куртке.

— Могу только смотки в кармане. Удилища сам вырежешь, раз такой смелый и в лес ходить не боишься, — засмеялся Серега. — Ну бывай…

Он двинул ногой по кик-стартеру, и мотоцикл, взревев, захекал сиплым кашлем. Серега прыгнул на него, как ковбой на лошадь, рванул с места, лихо развернулся перед домом и умчался, оставив после себя облако сизого дыма. Мрачный, плотный лес вокруг быстро поглотил треск мотоцикла.

Человек открыл рюкзак, достал из него пистолет «Вальтер», засунул его за пояс джинсовых брюк, потом снова накинул рюкзак на плечо, подхватил продолговатый предмет и, опасливо посмотрев по сторонам, направился в дом…

 

2.

Звонить ей я передумал. Если ждет звонка, пусть помучается, если нет, — то проблем у нее не будет. Но в любом случае мое появление вечером будет для нее сюрпризом.

На всякий случай через справочную позвонил в приемную банка и через секретаря узнал, что рабочий день у них заканчивается в шесть часов вечера.

Без пятнадцати шесть моя «девятка» уже стояла напротив стеклянных дверей парадного входа банка, через приоткрытую форточку машины сквозь пелену мелкого дождя в густых синих сумерках я напряженно всматривался в каждую выходящую и тут же ныряющую под зонтик женскую фигуру.

Наверное, погода пыталась мне шептать, а может, я сам себе пытался внушить: «Не жди... не будет ничего… Пустое…» Но я, как любой упрямый, привыкший добиваться своего человек, лишь больше упорствовал и ждал с растущей решимостью.

 Чем ближе маленькая стрелка часов придвигалась к отметке «шесть» тем больше фигур появлялось в дверях банка и растворялось в дождливой темноте. В основном это были женские фигуры, только изредка мелькала мужская и я скоро понял: банк этот, наверняка, —  настоящее «женское царство».

Она вышла на улицу в сопровождении двух подруг или сотрудниц, они постояли секунду, быстро расправили зонтики и пошли к остановке автобуса. Фонарь над входом слабо освещал мокрое пространство вокруг навеса входа, и я с трудом узнал ее, тем более, что она сменила вчерашнюю куртку на темно-синее осеннее пальто. Через минуту я бросился следом.

— Лиза! — крикнул я ей вдогонку.

Обернулись, естественно, все трое и все трое одинаково уставились на меня, точно все трое были Лизами.

— Лиза, я жду вас в машине…

Она стояла и молчала. Сотрудницы тоже стояли рядом с ней и, казалось, размышляли. Иногда мимо проходили другие работницы банка.

— Извините, мне надо идти, — наконец, выдавила она из себя и собралась уходить.

— Лиза, подождите! Я — Олег, вы что не помните меня?

Она молчала, но уже не порывалась уйти. Я почувствовал — в ней происходит какая-то внутренняя борьба.

— Лиза, я хочу вас подвезти, идемте в машину, — уже просящим голосом произнес я.

Она еще немного помедлила, потом, точно спрашивая разрешения, посмотрела на подруг, и молча пошла к машине.

— Зачем вы это сделали? — сердито спросила она, устроившись на сиденье. Мокрый зонтик она опустила на пол в узкое пространство перед своими коленями.

— Что сделал? — откровенно недоумевая, спросил я и отобрал у нее зонтик, положил его на пол между задними и передними сиденьями.

— Зачем вы приехали, не предупредив меня, и выставили в дурном свете перед моими сотрудниками? Кто вы мне такой? Почему я должна бежать к вам навстречу? — лицо ее просто пылало самым честным негодованием. «Вот тебе и сюрприз! — подумал я уныло. — От женщин можно получить все, что угодно, но только не то, что ждешь!»

— Поехали? — тихо спросил я, не откликаясь на водопад ее вопросов.

Секунду она поразмышляла, глядя в ветровое стекло, потом сказала:

— Поехали…

Я запустил двигатель.

Жила она в пятнадцати минутах езды от работы. И все эти пятнадцать минут мы молчали. И лишь когда перед нами замаячила высокая стена ее дома, я спросил:

— Может, поедем куда, посидим?

— С какой стати? — глядя в окно, спросила она сердито.

— Да просто так, — ответил я, уже с досадой на себя, на нее и на все вокруг: мокрые улицы и дома, ночную темень, и, вообще, на столь неудачное для подобных мероприятий время года. — Познакомиться поближе…

— Зачем? — снова резко спросила она.

Я остановил машину у ее дома, повернулся и посмотрел на нее. Она сидела ко мне вполоборота и все также внимательно разглядывала сквозь мокрое стекло ночной полумрак. Что ей можно было ответить? Что сказать в ответ на столь конкретный и заранее понятный вопрос? Зачем мужчина предлагает женщине пойти в кафе или еще куда-то? А тогда зачем ты, вообще, села в машину и сидишь тут, высказываешь свое недовольство столь же банальными фразами?

Сейчас рядом со мной совсем другая Лиза, ах, да — Лиз. Второе имя ей подходило гораздо больше. Куда делись ее вчерашние говорливость и осторожное любопытство? И я не понимал, отчего эти перемены. Вроде бы она и в то же время совсем не она. Но причины-то были, были, и совсем не те, о которых она говорила, —  я чувствовал это. И все-таки Лиз была хороша. У нее была замечательная фигура. На женщин с такой фигурой я всегда смотрел с восхищением. И еще она мило морщила носик от досады, но эти морщинки так были ей к лицу. От нее веяло чем-то новым, она была словно из какой-то тайны, которую нестерпимо хотелось раскрыть. И эти самые перемены в ней только увеличивали эту нестерпимость.

Через секунду Лиз выбралась из машины и, вяло сказав: «До свиданья…», захлопнула дверцу, шагнула под моросящим дождем к подъезду. Я тоже распахнул свою дверцу и высунулся из машины.

— Все равно ты будешь моей! — крикнул я ей вслед.

Лиз обернулась, глянула на меня, потом, ничего не ответив, быстро пошла в подъезд.

Я сердито прикурил прямо под дождем. Потом забрался в машину и поехал прочь. Но все равно она слышала, что я сказал! Слышала и не возразила…

Отступать я уже просто не мог …

 

3.

Погода, наконец, переменилась. Ветер разогнал тучи, солнце надолго заняло свое место на небе, наступил тот ясный и теплый октябрь, что почти каждый год бывает в нашем городе.

Утром одного из таких солнечных октябрьских дней возле Пашиной мастерской остановилась серая перламутровая «девяносто девятая». Из нее вывалили четверо грузин: один из них, который сидел за рулем — длинный и худой, — сразу направился ко мне, трое остались у машины.

Мы только что вернулись из очередной поездки и теперь с пацанами разгружали прицепы, переносили кузова в небольшой двор Пашиной мастерской, ставили их на деревянные шабашки. Я молча уставился на грузина.

— Авто! — сказал он, подойдя и протягивая длинную волосатую руку.

— Что? — не понял я, предполагая, что он говорит о кузовах.

— Авто меня зовут, — усмехнулся грузин, — Автондил.

Я молча пожал его руку.

— А ты Шурин? — спросил он.

Судя по тому, что все таскали кузова, а я стоял и разговаривал с ним, Шурином должен быть я.

— Он самый, — сказал я раздраженно, но несколько заинтересованно.

— Отойдем, — предложил Авто, — базар есть…

Конкурент?! Эти заграничные кавказцы сейчас лезли в городе во все щели. Мы сделали десяток шагов в сторону.

— Чего ты хочешь? — спросил я, уже ожидая разборку.

— Я возьму товар, — кивнул он на кузова.

— Два отдам, на четыре у меня клиенты, — сказал я.

— Я возьму все, — уверенно и нагло произнес Авто.

— Они ждут уже неделю, — сказал я, собираясь уходить. Грузин, точно шлагбаум, выкинул передо мной руку.

— Подожди, я накину десять процентов сверху и бабки сразу.

Сам я по природе тип упрямый и не терпящий над собой никакого насилия, а когда я упрямлюсь, то становлюсь нервным.

— Я человек слова. Два кузова без всяких верхов. Если нужны еще, — заказывай. А так — базар закончен.

— Хорошо, — сказал грузин уже миролюбиво. — Авто не привык стоять в очереди, но сейчас станет, хотя ему это очень не нравится. Да потом разберемся, — он махнул рукой, точно отгонял муху. — Когда еще везешь кузова?

— Через неделю.

— Это долго.

— Самое раннее — через пять дней.

В следующий раз я собирался гнать автовозку, и грузин этот был, в общем-то, кстати.

— Я буду брать кузова постоянно, — сказал Авто, делая нажим голосом на слове «постоянно». — Каждую неделю.

— Сколько? — спросил я, в душе радуясь такому клиенту.

— Я не знаю сколько. Примерно пять-шесть кузовов в неделю. Сколько будет нужно. Но я хочу каждый раз брать первым и выбирать сам. За это кладу сверх твоей цены десять процентов. Бабки плачу сразу. Понял, в натуре?

— У тебя автосборка? — спросил я.

— Еще какая, —  усмехнулся Авто. — Но лучше лишних вопросов не задавать. Как там у вас у русских базарят? Мало знаешь — спишь спокойно.

Мне, в общем-то, было плевать на его тайны. Меня интересовали только подъем на продаже товара и спрос на кузова.

— Лады, —  сказал я. — Забирай два кузова, через пять дней возьмешь еще сколько хочешь.

Мы снова пожали друг другу руки, и грузин отсчитал задаток.

— Через час придет «газон» и заберет кузов, — сказал он, протягивая деньги. — Потом сделает еще рейс. Водитель будет с тобой рассчитываться по полной программе.

— Хорошо, — сказал я. — Жду.

Когда грузины попрыгали в машину и уехали, я пошел в мастерскую посоветоваться с Пашей. Хотя советоваться, в общем-то, было уже не о чем…

 

4.

— Жбан, — объявляю я. — У тебя появился конкурент.

— Их полно, как тараканов на коммунальной кухне, — равнодушно отвечает Паша, наполняя водой из-под крана электрический чайник. — По кофе вмажем?

— Давай, — я присаживаюсь за стол. — Ты, наверное, не понял. Тут грузин один нарисовался. Просит много кузовов на постоянку.

— Много, это сколько? — уже чуточку заинтересованно спрашивает Паша.

— Пять-шесть в неделю…

Жбан ничего не говорит, только присвистывает.

— Нормально? — торжествующим тоном спрашиваю я.

— Нормально, — отвечает Жбан.

— Наш бизнес становится стабильным, Паша, — довольно улыбаюсь я.

— Я все понял, — говорит Жбан, включая чайник. — Но все-таки надеюсь, что вхожу в число твоих компаньонов, а не клиентов.

— Железно, — отвечаю я, улыбаясь Пашиному заинтересованному раскладу. Это мне как раз и надо. — Можешь быть уверен.

— Тогда какой конкурент?

— Я пошутил, Жбан. Он накидывает десять процентов за право брать первым и на выбор. Пять из них — твои.

— Не откажусь продать свое право выбора. Мне бабки всегда нужны.

Он заваривает кофе, и о кузовах мы больше на говорим.

Так в поле нашей деятельности появляется грузин по имени Автондил и процентов шестьдесят нашего оборота теперь идут через него.  По всему, дела у него прут в гору и он постоянно увеличивает спрос, что нас несомненно радует…

 

Глава четвертая

ПАША

 

1.

Он нашел более или менее пригодную для жилья комнату на втором этаже с одним окном, в котором сохранилось три грязных, мутных стекла из четырех, хоть и с проваленным местами, подгнившим, но деревянным полом, и сложил в угол вещи.

Три дня прошли спокойно, и он уже начал посмеиваться над страстью местных жителей, как, впрочем, и всех остальных людей, к таинственным ужасам доморощенных легенд. Хотя, конечно, легенды на пустом месте не бывают, но загадочность в них, выдумки почти всегда подменяют реальные события. Рассказчики легенд, как бы всегда заинтересованно перед слушателями, напускают много страха перед неизвестным, хотя в реальной жизни гораздо больше есть вещей и событий, которых просто необходимо опасаться. Поэтому у человека были свои причины к тому, чтобы место это начало ему нравиться.

Озеро, видимо, просто кишело рыбой. Он стоял  вечерами в пустом оконном проеме второго этажа и смотрел, как, в свете догорающего заката, вода непрерывно меняет свой цвет от изумрудно-зеленого до золотисто-черного, и по этой ее, постоянно меняющей цвет, застекляневшей поверхности начинали вдруг часто и густо идти круги, — это вскидывалась, иногда так заманчиво близко, на поверхности воды большая рыбина, сверкнув старым серебром, оглушительно громко хлопала по воде хвостом и уходила в глубину, нанизывая очередной круг волны на еще не растаявший прежний, и он снова жалел, что не захватил с собой удочек — можно было бы более интересно коротать время.

Однако такое обилие рыбы в озере, говорило еще и о том, что местные жители тут рыбу не ловят, что причиной их невнимания к ней здесь могла быть все та же легенда о «гиблости» места.

На второй день он начал выходить из дома, не выпуская из рук снайперскую винтовку и не послабляя внимания ни на минуту, прогуливался вдоль озера по низкому песчаному берегу, который уже в двух метрах от кромки воды густо порос высокой, нетоптаной травой и в ней  при необходимости можно было легко спрятаться. Он исследовал берег, как потерпевший крушение мореплаватель необитаемый остров, прочно осваиваясь на новом месте, но костер по ночам, несмотря на острое желание, разводить все же опасался.

В густеющих сумерках третьего вечера со стороны леса неожиданно послышался какой-то необычный шум, и он напрягся над банкой консервов, которую только что открыл себе на ужин. Он прислушался и постепенно начал различать голоса людей, которые как бы приближались. Сюда шли люди! Они шли громко, шумно, никого и ничего не опасаясь, потому стало ясно — это не охотники за «дичью» и реальной опасности для него они не представляют, но он все равно, приготовив винтовку, расположился у окна со стороны леса и только после этого начал медленно жевать — так, чтобы все время слышать идущих людей.

И вот в сгустившихся фиолетовых сумерках из леса на поляну перед домом вывалила какая-то темная, густая масса, издававшая реальные человеческие звуки от визга и хохота до хриплого рычания, похожего на пение. Он крепче сжал винтовку и начал всматриваться в ночной лес.

Масса темным клубком непрерывно перемещалась к дому, — двигалась она уверенно, будто точно знала, где находится  входная дверь…

 

2.

Это тело не давало мне по ночам спать.

О чем бы я ни думал, чем бы ни занимался, читал ли, смотрел фильм по телевизору, делал свои финансовые расчеты — как только я ложился спать и закрывал глаза, немедленно голову заполняли мысли о нем и с этими мыслями я не мог бороться, все естество во мне поднималось, сон пропадал начисто, я просто лежал и думал, проводя часы в полудумах, в полумечтах. Я гнал эти мысли от себя, включал свет и пытался отвлечься чтением, но все было напрасно — мысли о нем возвращались вновь, как только я закрывал глаза. Такого у меня никогда не было после встречи с любой женщиной.

У нее было особенное тело, и я уже считал, что другого такого тела не может быть ни у одной женщины в мире, что искал я его всю свою жизнь и создано оно именно для меня.

Конечно, все это были глупости, где-то подспудно я понимал их, но мысли о нем сами собой вселялись в меня, и я был против них бессилен. Лишь чувство того, что я все же добился своего, то есть добился обладания этим телом, приносило удовлетворение и как-то успокаивало.

Почему я так говорю о Лиз? Почему говорю о женщине, как о теле? Потому что ее тело на самом деле было роскошным, красивым, порою жадным на ласки, порою холодным, как льдина, оно занимало очень много места в образе Лиз, и можно было совершенно отдельно вспоминать либо о ней самой, либо о ее теле.

Я все время пытался разуверить себя в таком понимании Лиз, внушал себе иное, представлял себе ее такой же роскошной во всех ипостасях: умной, нежной, любящей, но каждый день наших дальнейших встреч просто кричал мне о противоположном, доказывал мне, что я прав на все сто и что искусственно навязать себе мнение о другом человеке просто невозможно. Ее тело преследовало меня во сне, оно было для меня точно наркотик, от которого просто невозможно отказаться.

Наверное, тогда, на первых порах, я на самом деле очень любил Лиз, и началось это сразу же после первой нашей ночи в постели…

Следующим вечером я, конечно же, снова был у парадного входа в банк. На этот раз она словно ждала меня, вышла, чуть припоздав и, как я понял, умышленно, сразу же подошла и села в машину, была приветлива и весела. Все снова летело кувырком, выглядело так, будто ничего иного никогда не было.

— Чем вы занимаетесь? — это был один из первых вопросов заданных Лиз мне в тот вечер.

— Я очень крутой бизнесмен! — пошутил я и, как оказалось впоследствии, очень неудачно.

— И чем вы занимаетесь? — повторила Лиз. Она была вся во внимании.

— Лиз, давай на «ты»! — засмеялся я.

— Нет, все же, чем вы занимаетесь? — еще раз настойчиво спросила она.

— «Ты» занимаешься! — принимая ее настойчивость за скромность, нажал я на «ты».

— Хорошо, — согласилась она, — ты занимаешься?

— Олег…

— Олег... — послушно сказала она, выжидающе глядя на меня.

— Имею торгово-закупочную фирму. — Это была полуправда-полуложь, потому что я всего лишь имел свидетельство частного предпринимателя, но тогда практически все занимались перепродажами всего, что только можно было перепродать, потому деятельность моя не могла вызвать у Лиз сомнений.

— Ну и как идут дела? — она спросила протяжно и мягко, и точно кошка плавными движениями переменила позу на сиденье, слегка тряхнув белокурым локоном стрижки.

— Превосходно! — уверенно, с нескрываемым достоинством ответил я. Тогда еще дела мои шли в гору и, точно в знак подтверждения своих слов, я полез в карман куртки, достал маленькую коробочку с золотой цепочкой, протянул Лиз.

— Это тебе, —сказал я, стараясь придать голосу как можно больше небрежности.

— Мне? — поразилась Лиз. — Какая прелесть! Она же стоит, наверное, кучу денег!

— Ничего, — еще небрежнее произнес я. Цепочка стоила не очень дорого. И Лиз это знала, хотя и восхитилась. Купил я ее именно для Лиз. И мог бы купить что-нибудь подороже. Но в моем тогдашнем дурацком сознании сидела мысль, что дорогой подарок на первых порах знакомства мог выглядеть моей бравадой перед женщиной, этакой хвастливой демонстрацией своего материального благополучия, и даже как-то ее задеть, лишний раз напомнив о ее маленькой зарплате. Дарить же цепочку ей в тот вечер я не собирался, приобретя ее «по случаю» и отложив «на потом». Но так уж вышло, подарил сегодня, — что поделаешь, мужики обожают, когда женщины ими восхищаются. Пусть даже и не очень искренне. Своими вопросами она вынудила меня поторопить события.

В тот вечер мы немного покатались, потом посидели в машине у ее дома. Я попытался ее поцеловать, но Лиз ловко уклонилась, после чего быстро ушла, сославшись на неотложные дела, оставленные на вечер.

Потом пошли почти ежедневные встречи. По будним дням я встречал ее после работы, для чего часто приходилось бросать свою. Мы катались по городу, иногда сидели в кафе или просто — в машине, устроившись в каком-нибудь укромном месте. Тяга к ней и мое нетерпение росли с каждым днем, и так, что порой мне было трудно сдерживать себя. Мне казалось, что с Лиз происходит то же самое. Но, наверное, все-таки мне это только казалось.

В выходные мы не встречались. Мои подарки Лиз постепенно становились почти обязательным ритуалом наших встреч. Я получал истинное удовольствие, когда видел как после очередного подарка глаза Лиз светятся радостью и наши отношения становятся все теплее. Получалось, что подарок я делаю как бы самому себе, и меня восхищают ее скромность и прямодушие. Я чувствовал себя могучим мужчиной, ее же представлял себе слабой, беззащитной женщиной, которой просто позарез нужен покровитель.

Я рассказывал о себе все, и только одно меня угнетало: вытянуть из Лиз такую же откровенность было делом очень трудным, если не безнадежным. Она все преподносила так, будто ей и рассказывать-то не о чем, настолько все мелко и неинтересно. И на фоне моего продвижения к «деловым успехам» все ее скупые сведения о себе выглядели малозначительными и вызывали  своей скупостью лишь легкую досаду, которая быстро проходила.

Через полтора месяца нашего знакомства Лиз сказала мне:

— Кажется, я скоро приглашу тебя в гости…

Довольно быстро она выполнила свое обещание…

 

3.

Через месяц у Паши случилась неприятность. Один ментовский прапорщик с амбициями заслуженного боевого генерала отказался платить  за ремонт машины. Сначала разорался, что все, мол, сделано не так, хотя я знаю точно — Жбан честный работяга и все исполняет на высшем уровне, даже если в ущерб себе, учитывает все пожелания клиента и всегда старается ему угодить. Пашина клиентура еще никогда не возбухала, всегда — сплошные «спасибо», многие ездили к нему постоянно, даже с какими-нибудь пустяками. А тут Паша напоролся на старую хитрость нижних ментовских чинов, всегда и всюду старающихся прохилять на халяву.

Поорав, прапор пообещал Паше подсунуть в мастерскую наркоту и состряпать дело, потом прыгнул в отремонтированную Пашей, битую им «по пьяне» «девятку», хлопнул дверцей, и, буксанув, по асфальту передними колесами, угнал.

А за минуту до этого к мастерской подъехал со своими грузинами Автондил, он вышел из машины и совсем нечаянно стал свидетелем окончания разыгранной ментовским прапором  «драматической» сцены.

Когда поздоровались, он спросил у Паши:

— В чем дело, братан?

Паше пришлось пересказать ему весь сюжет «драмы».

— У тебя есть данные по его машине? — спросил Авто, когда Паша закончил рассказывать.

— Есть. В журнале регистрации все зафиксировано.

— Напиши мне на бумажке, — сказал Авто и глаза его стали жесткими.

Мы поговорили еще о делах, порешали кой-какие вопросы и Авто уехал, а вечером того же дня Паша был буквально шокирован, когда кто-то позвонил в его квартиру и он, открыв дверь, увидел на пороге «халявного» прапорщика. Тот был предельно вежлив, предупредителен, долго извинялся за грубость, жаловался на нервную работу, за которую так мало платят — ну совсем другой человек, — а главное, вручил Паше деньги за ремонт машины и попросил у него расписку или квитанцию, подтверждающую, что он рассчитался с ним сполна.

Когда счастливый мент с распиской удалился, Паша не выдержал и позвонил мне.

— Ты знаешь, — сказал он, передав мне теперь уже комедийную сцену, — с сегодняшнего дня я сильно зауважал твоего грузина, просто не знаю, как благодарить.

— Считай, что ты попал под «крышу», — засмеялся я в ответ. — Смотри, как бы не пришлось за нее платить.

— Да лучше платить одному, чем кланяться каждому и от каждого ждать какой-нибудь херни. Уж они-то наверняка наркоту не подсунут.

— С горы виднее, — сказал я. — Смотри сам…

Паша был доволен. Да и я — тоже…

 

4.

А через неделю Авто приглашает нас с Пашей в кафе. Там он хочет с нами рассчитаться за очередные пять кузовов, а заодно угостить «нормальных пацанов», то есть нас  с Пашей, чем-то из кавказской кухни.

Кафе, а точнее, кафешка, находится на широкой магистрали, соединяющей центр города с одним из спальных районов и называется оно «Золотое руно»,— название его, видимо, связано с родной Автондилу Колхидой.

Четыре маленьких столика на тротуаре перед стеклянным витражом, четыре таких же — в небольшом полутемном зале. Пять часов вечера и никого из посетителей.

Мы садимся за один из столиков на воздухе и ждем приезда Автондила, к нам тотчас же выбегает девчонка-официантка с меню в руках, и мы заказываем по стакану пива. Но Автондил не приезжает, он выходит минут через пять через пустой зал откуда-то из глубины помещения и направляется к нам, а за ним длинной вереницей тянутся грузины — все сравнительно молодые, все плохо выбритые, со злыми водянистыми глазами.

— Рад вас видеть у себя в гостях! — весело произносит Авто, пожимая нам с Пашей руки.

— Это твое кафе? — спрашиваю я удивленно. Мы знали это кафе, но никак не связывали его с Автондилом.

— Ка-анечно, мое, — протяжно смеется Авто. — Все по закону. Я — директор, а это Резо — мой заместитель, это Гоча — старший администратор, — Авто знакомит нас со всей вереницей грузин, после чего оказывается, что  каждый из нее занимает в кафе какую-то руководящую должность.

А потом он приглашает нас во внутрь, где столики уже сдвинуты в один большой и ломятся от тяжести множества тарелок с грузинской едой и бутылок с грузинскими винами. Авто усаживает нас с Пашей на почетные — с его слов — места и начинается бесконечная церемония грузинского застолья.

Уезжаем мы только в два часа ночи — для моей машины у Авто находится трезвый водитель, который и развозит нас с Пашей по домам.

С этого времени мы становимся с Авто и его бригадой не только партнерами, но и друзьями. Только Паша долго не унимается, постоянно удивляясь:

— Чем он занимается? Неужели кормится этим кафе, где начальства больше, чем посетителей, да еще перепродажей кузовов. Или у него на самом деле какая-то автосборка? И ведь совсем неплохо кормится…

Удивляется еще долго, до тех пор, пока не начинает кое-что не понимать…

 

Глава пятая

ХМЫРЬ

 

1.

Перед дверью темная движущаяся масса сузилась, рассыпалась на отдельные части и быстро перетекла вовнутрь. Это были люди, но что это были за люди, понять в темноте было невозможно. Десятка полтора человеческих фигур все были одинаковыми на вид, только по росту и голосам можно было догадаться, что состояли они из мужчины и женщин.

Фигуры быстро переместились через узкий полуразрушенный коридор в большую угловую комнату — как раз под тем помещением наверху, где жил он, — намереваясь, видимо, в ней расположиться. Такое соседство было совсем нежелательным, и человек наверху стал лихорадочно думать, как ему поступить.

Вскоре в разных комнатах первого этажа затрещало ломающееся дерево, и он понял, — вновь прибывшие разбирают остатки полов или деревянных рам в доме. И в самом деле, вскоре посередине большой угловой комнаты весело затрещал костер, осветил ее, и теперь он мог хоть как-то рассмотреть людей.

Они были похожи одновременно и на каких-то древних разбойников из страшной сказки, и на современных бомжей, и на представителей какой-то религиозной секты невиданного толка. Человек наверху, удивляясь, подумал, что такое в наше время может только присниться. Одетые в какие-то лохмотья, с кудлатыми, нечесаными и давно не мытыми волосами на головах, они все были как бы одинаковыми людьми без возраста, но, если судить по их быстрым и уверенным движениям, все-таки они были довольно молодыми.

Один из них сразу уселся на возвышении у костра и хриплым, пропитым голосом изредка стал отдавать приказания, остальные суетились вокруг него, — на рваное одеяло, расстеленное между огнем и человеком на возвышении, посыпалось содержимое их сумок или мешков, — в основном это была еда и множество бутылок разного цвета и форм.

Однако, еда и выпивка у них были далеко не бомжевскими, —человек наверху даже подивился такому обстоятельству, — и очень было похоже, что ограбили они где-то большой продовольственный магазин с самым современным набором товаров.

А дальше началось пиршество, а точнее — вакханалия.

Человек наверху уже с интересом наблюдал за этим диким пиром, ожидая, чем же он закончится.

Пили все — мужчины и женщины, — пили прямо из горлышка, на присосе, — кто сколько может заглотнуть за один раз без отрыва от бутылки. А потом жрали. Не закусывали, не ели, а именно, жрали и снова пили.

Через некоторое время, когда первые голод и жажда, видимо, были утолены, бесформенный круг сидящих у одеяла людей каким-то образом рассыпался, разгруппировался, распаровался, — кто-то сидел в обнимку и о чем-то разговаривал, кто-то уже затянул песню, кто-то ее тут же подхватил. Только человек на возвышении каменной статуей восседал у огня и молчал, изредка наливая себе из отдельной, видимо, персональной, бутылки в единственный на всю компанию стакан и опрокидывая его в рот — тогда вся эта орава, точно исполняя приказание или принимая предложение, тут хватала свои бутылки и лакала снова.

Человек наверху смотрел на них с неослабевающим интересом.

Неожиданно, одна из жарко обнимающихся пар отползла в сторону от огня к темной стене и прямо тут же стала совокупляться —  в полумраке расплывчато забелели широко раскинутые женские ноги, показался красноватый в мерцающих бликах костра голый мужской зад.

Человек наверху с удивлением смотрел на них. «Прямо эксгибиционизм какой-то!» — подумал он и усмехнулся.

Их поведение, по всему, никого не смутило, оно выглядело обыденным и привычным в их компании, похожей на коммуну, и скорее послужило сигналом другим — еще одна пара сместилась на край светового круга, затем еще одна, и еще одна, и еще — другие же члены коммуны то ли из-за отсутствия достаточного количества женщин в компании, если все же, большинство в ней были мужчинами, то ли наоборот, то ли по каким другим причинам, не обращая на них внимания, продолжали пить и орать песни. Совокупляющиеся спокойно, точно наедине, заканчивали свое дело, и вот уже одна пара распалась, вот другая, третья…

Неожиданно от костра поднялась, судя по росту, мужская  фигура и направилась к одной из пар. Фигура оттолкнула в сторону только что поднявшегося на ноги мужчину и навалилась на еще не успевшую встать женщину. Та откинулась на спину, по всему, готовая принять нового партнера.

— Это моя баба! — рявкнул тот, которого оттолкнули, и ударом ноги в бок сбил мужскую фигуру с женщины на земляной пол. — Ах ты, сучка! — второй удар ноги получила женщина.

Упавший мужчина вскочил.

— Ну ты, падла! — заорал он. — Только ты хочешь бабу, а я нет!? Я тебе сейчас…

И началась драка. Они дрались так, словно у их ног лежала принцесса, а не бродячая потаскуха. Все остальные вскочили со своих мест: кто от костра, кто от  своих баб, и загомонили, видимо, тоже намереваясь влезть в драку.

Мужчина возле костра медленно поднялся со своего возвышения,  подошел к дерущимся и нанес сначала одному, потом другому сопернику удары в челюсти и потому, как драчуны разлетелись в разные стороны, а женщина торопливо уползла в тень стены и все вокруг разом притихли, человек наверху понял, что этот мужчина обладал большой физической силой и был у них непререкаемым авторитетом.

— Всем спать! — хрипло рявкнул мужчина и снова уселся на свое место.

Компания стала разбирать свои вещи и разбредаться по углам комнаты, и скоро от темных стен заброшенного дома послышался пьяный храп.

Последним прилег у костра их вожак.

А через полчаса после того как погас костер и человек наверху тоже задремал, из лесу в первый раз донесся этот душераздирающий вой.

Однако, храп в ту ночь в нижней комнате был чересчур пьяным, а сон очень крепким, чтобы кто-нибудь из них мог на него хоть как-то прореагировать…

 

2.

Лиз пригласила меня к себе по случаю какого-то праздника — месяца за полтора до Нового года. Праздник был скорее в нашем настроении, чем в календаре и потому дата мне не запомнилась, но экипировался я, идя в гости, по полной программе: коньяк, шампанское, копченая колбаса, импортный сыр, оливки, коробка конфет и прочие мелкие атрибуты праздничного стола. В подарок Лиз я принес небольшую хрустальную вазочку. Все же для меня это был настоящий праздник и я на него возлагал большие надежды.

Небольшая двухкомнатная квартира у Лиз была обставлена скромно, но потрясала своей бесподобной чистотой, которая сразу бросалась в глаза. Я стоял у дверей и переминался с ноги на ногу, не зная что делать дальше.

— Разувайся, — сказала Лиз и подала мне комнатные тапочки. Волосы ее уложены в прическу, губы подкрашены, одета она в новое темно-синие  в мелкую белую полоску платье,  подчеркивающее ее фигуру, на ногах черные туфли-лодочки явно не квартирного назначения.

Я протянул ей сумку.

— Ах! — чуть ли не с порога тут же начала восторгаться Лиз, делая изумленное лицо. — Ну и ну! Сколько всего! — продолжала она, выкладывая содержимое сумки на кухонный стол. — И это все нам? Кучу денег, наверное, потратил.

— Да ничего,.. — небрежно отмахнулся я, одевая тапочки. — Праздник же…

— Я тебе тоже кое-что приготовила, — торжественно объявила Лиз и позвала:

— Иди сюда…

Мы прошли в комнату и Лиз взяла с журнального столика, протянула мне перевязанную ленточкой коробочку. — Мужская туалетная вода!

Первая наша встреча в ее квартире прошла, можно сказать, на высшем уровне…

— Сейчас будем накрывать на стол! — с веселым облегчением сказала Лиз. — Олег, давай, помогай даме.

Когда на кухне все было закончено, я прошел в комнату и сел на небольшой угловой диван. Я тогда еще не мог даже предположить, насколько он станет мне близким и привычным, превратившись в место наших любовных сражений с Лиз — ночных и дневных, упоительно удачных и не очень, — несущих то радость, то разочарование, жарких и страстных, или отбывательских, включающих в себя только элементы «выполнения супружеского долга». Но в тот вечер этот полигон любви мною еще не был освоен, он только подавал надежды на счастливое будущее, хотя и вносил горчинку в мысли о том, что кем-то уже опробован.

Накрыли журнальный столик перед диваном. Мы сидели с Лиз вдвоем за столиком перед работающим телевизором, произносили разные пустяковые тосты и пили коньяк, понемногу что-то ели и болтали о всякой чепухе. Было легко и весело. И я стал потихоньку ее обнимать. Лиз слабо сопротивлялась, но с каждым разом ее сопротивление все больше походило на ответную тягу. Скоро мы откровенно целовались и уже не сидели на диване, а лежали. Я расстегнул пуговицы на вороте ее платья, обнажил грудь, стал целовать. Лиз откинула голову и потихоньку постанывала. Я начал поднимать юбку. Она не сопротивлялась…

Это был какой-то непонятный, путанный, неосознанный комок выплеснувшейся страсти. Все было беспредельно хорошо и так же беспредельно плохо…

Когда все закончилось и мы какое-то время молча сидели на диване, потом выпили еще по рюмке коньяка, и я понял, — наступил решающий момент, который может и должен определить наши дальнейшие отношения.

— Я остаюсь... — почему-то хрипло сказал я.

— Оставайся... — как-то вымученно согласилась Лиз и, помолчав, добавила:

— Дай сначала уберем со стола.

Она вскочила с дивана, схватилась за тарелки. Я снова пытался помогать ей.

Когда со стола было убрано, Лиз сказала:

— Ты иди на балкон покури, а я сейчас,.. — и исчезла в ванной комнате.

Я долго курил на балконе, всматриваясь в огни ночного города под тяжелым, покрытым серыми свинцовыми тучами небом, и пытался понять что же произошло сегодня со мной, с Лиз и, вообще, в этом ночном городе. Я как бы задавал себе вопросы и старался на них не отвечать, —  мне хотелось только чувствовать и ни о чем не думать…

Утром, уходя от нее, я пропел ей, стараясь не слишком подражать Юрию Антонову:

«А когда я с тобою прощаюсь,

И ладонь твою глажу, любя,

Ты не верь, — это я возвращаюсь,

Я иду от тебя до тебя…»

Я пел совершенно искренне, на чувственном подъеме, потому что был на самом деле счастлив.

Она только засмеялась в ответ на мое пение, но, кажется, была довольной…

 

3.

А через год я почувствовал себя миллионером.

Миллионы те, конечно, были дохлые, деревянные, но все равно у меня появилась уверенность крепкого бизнесмена и ощущение, что работа моя стабильно приносит хороший доход, новые связи, знакомства среди моих, так же процветающих, клиентов-дельцов. Я мог уже практически не бояться ментов и прочих «ответственных» за мой бизнес чиновников, спокойно покупая их при необходимости, а партнеры мои, хоть и были сомнительной репутации, но все же точно выполняли все свои обязательства, требуя того же от меня, и мне это нравилось. Теперь я продавал в неделю уже по два десятка кузовов, собирал бабки и возил в Тольятти большие сумки с деньгами. Единственно чего я теперь опасался — как бы меня не ограбили по дороге, где было совсем не спокойно и где грабили не взирая на лица и связи, и потому мне приходилось брать с собой охрану из двух-трех наших парней.

На этом фоне финансового процветания росли и крепли наши отношения с Лиз, подарки теперь уже подносились и принимались чаще, но как бы уже изжили себя и мне нужно было выполнять материальные потребности Лиз, — впрочем, ее неиссякаемая в своих желаниях, меркантильная душа постоянно была полна новых планов и надежд по поводу траты моих денег в ее пользу, потому надежды на то, что когда-то эти планы будут реализованы окончательно, у меня не было никакой. За это в минуты ссор Лиз обзывала меня жадиной. Сначала я весело смеялся над ее выпадами, хотя  уже совсем не от веселья. Но пока все-таки смеялся…

С Пашей наши отношения оставались на прежнем уровне, хотя он и отставал от меня в доходности бизнеса, но Паша был человеком другого склада: работяга, привыкший пупком добывать себе пропитание и туго понимающий, что топтание на месте ведет в конце концов к полной остановке и к неизбежному падению. Это как езда на велосипеде. Толик же, наоборот, по всему, страшно завидовал мне и даже Паше, а потому сторонился обоих, держался другой компании, и я был уверен, — он постепенно начинал нас ненавидеть. От остальных пацанов я видел все: и уважение, и подхалимаж ради лишнего куска шашлыка, что заказывал я порой на всю нашу компанию, базирующуюся в Пашиной мастерской, и легкую зависть — все, что угодно, кроме того, чтобы  можно было ясно понять и сделать четкие выводы: кто как к тебе относится. Впрочем, тогда все это мне было до фени.

Да, я почувствовал себя миллионером, то есть человеком, у которого денег становится больше, чем он может потратить на себя и своих друзей, и который уже вынужден думать, как и куда эти деньги пристроить, чтобы пустить в оборот и делать новые деньги.

Таких «лишних» денег к тому времени у меня уже набралось миллионов двести и я стал искать, куда их вложить. И зачем-то развязал язык. Спросил одного знакомого, спросил другого — разговорчики пошли среди друзей, сам их запустил, дурень, — но вот толковых предложений не было, я все в них сомневался, — мне хотелось везде иметь такой же быстрый и высокий подъем, как на кузовах, но так, чтобы бизнес был более надежным, стабильным и уже цивилизованным, — здесь же пока только «купи-продай», и больше ничего, — но даже этот бизнес стал неровным, порою вызывая неожиданные сбои в поставках — тольяттинская братва все еще не определила до конца свои возможности и границы, а потому по-прежнему воевала ожесточенно и беспощадно. И наше сегодняшнее благополучие зависело не столько от величины вкладов в дело, сколько от устойчивости фирмы «Доротея», и потому, хотя дела мои с этой фирмой по-прежнему были выгодными,  постепенно они становились все менее надежными, и уже срочно требовались другие варианты. Я чувствовал нутром — бизнес мой начинает постепенно глохнуть и его все труднее становится спасать…

Однако нового ничего не появлялось, но разговоры среди наших пацанов шли. А разговоры имеют свойство воды: когда их становится много они переливаются через край…

 

4.

Он небольшого роста и все время шмыгает носом. Длинные и редкие белесые волосы теребятся легким ветерком, и он время от времени ладонью укладывает их на место. На нем синие потертые джинсы и старомодная клетчатая рубашка на выпуск. И вообще, весь его вид говорит о том, что перед вами самый заурядный хмырь — злой и завистливый, из породы вечных шестерок. Он похож на безденежного покупателя, стремящегося где-то и что-то урвать по дешевке.

Только в этот раз я сильно ошибаюсь.

Выбравшись из старой белой «восьмерки» с примятым боком, он сразу направляется ко мне и, подойдя вплотную, прищуривает один глаз, длинно смотрит на меня и спрашивает как-то врастяжку:

— Ты Шу-урин, што ля?

Я смотрю на него, как на объект не заслуживающий внимания и, приблатнясь, в тон ему спрашиваю сквозь зубы:

— А х-хуля же-е?

Он не внимает моим стараниям, достает из кармана довольно грязный носовой платок, громко сморкается, потом не спеша прячет его и переспрашивает все так же монотонно, даже как будто безразлично:

— Шурин — ты?

— Ну я…

— Што ж ты, Шурин, бабок наколотил, а в общак не платишь, братва обижается?

Я начинаю злиться.

— А ты кто будешь?… — хочу добавить слово «Хмырек», но почему-то сдерживаюсь.

— А я буду, хранитель общака, потому и приехал к тебе…

Я с минуту молчу, соображая и недоуменно разглядывая «хранителя». Честно говоря, такого оборота я не ждал и никогда даже не думал о нем. Хранитель общака!  И вот это он — хранитель? Кто бы мог на него подумать, лично я их представлял крутыми, денежными и внешне представительными, вроде цыганских баронов. А оно вон что, хранитель. Но при чем тут он и я?

— Слышь, хранитель, — наконец выговариваю я, стараясь выглядеть спокойным, — при всем моем уважении к тебе и твоей должности, пойми раз и навсегда: я в вашу братву не вхожу и работаю сам по себе. Потому ни с кем делиться не собираюсь и обижаться на меня не за что!

— Зря, — задумчиво произносит хранитель. — Зря ты так думаешь. Ты с Автондилом работаешь, ты с Киселем работаешь, а говоришь, сам по себе.

Кисель — владелец фирмы «Доротея» в городе Тольятти. По всему, Киселя они не только знают, но и как-то связаны с ним,  только деньги ему плачу я, а не он мне, но вот Автондил… Неужели тоже? И откуда этот хмырь все знает?

— Я работаю сам по себе, — упрямо повторяю я, догадываясь, что Кисель кузова под реализацию мне больше не даст.

— Ты хорошенько подумай, — бесцветный голос хранителя становится жестким. — Братва тобой интересуется, а внимание братвы уважать надо, иначе все плохо кончается. Еще неделю можешь подумать. Меня найдешь через Автондила и мы все проблемы уладим.

Я киплю яростью от такой наглости и несправедливости, от этого уверенного насилия над моими желаниями и мыслями, и его скрытые угрозы только распаляют меня.

— Да пошел ты!.. — вырывается у меня.

Он еще раз смотрит на меня и говорит спокойно:

— Подумай…

И под палящим августовским солнцем не спеша направляется к своей машине.

Впрочем, долго думать о хранителе и его визите мне некогда. Я понимаю, что это дело серьезное, но не настолько, чтобы мои связи в городе не помогли мне решить его с пользой для себя, и потому не придаю ему особенного значения. Тем более, что уже сегодня мы собираемся нанести очередной визит к Черному морю…

— Паша, — говорю я, возвращаясь в каптерку, — есть же гады, которые только тем и занимаются, что не дают тебе жить спокойно!

— Сколько хочешь! — смеется Паша, укладывая в большую сумку нашу походную морскую амуницию. — Кто это был?

— Да так, хмырь один с претензиями. После встречи с ним мне ужасно захотелось побыстрее отсюда смыться. Так что, максимум через час едем…

 

 

 

 

Глава шестая

ВЫГОДНОЕ ДЕЛО

 

1.

Ирки недосчитались утром. Потом еще три дня каждое утро их становилось на одного человека меньше. Судя по крикам внизу, это все были женщины. Бродяги уже в открытую требовали от своего вожака, чтобы тот увел их отсюда.

— Вы что, не знаете, что нас там ждет? В тюрягу захотели? Там уже все менты нас ищут. Я же сказал, пересидеть несколько дней надо. Эти курвы сами куда-то отвалили и, не дай Бог, приведут сюда ментов. Поубиваю сук! — неожиданно визгливо кричал в ответ главный в компании и, если на этот крик не получал понимания, пускал в ход кулаки. Но с каждым днем, его крикливо-кулачные карательные меры имели все меньше успеха, паника нарастала, кое-кто уже просто «хотел в тюрьму», только обилие спиртного все еще позволяло удерживать всех в повиновении и лишь по той причине, что компания просто не умела пить понемногу, — она обязательно напивалась вдрызг и утром, после тяжкой забывчивости, заменяющей алкоголический сон, ей необходимо было похмелиться.

Человек наверху с интересом наблюдал за ними, ожидая, чем же все кончится, но чувство тревоги поселилось и в нем — он никак не мог понять, куда же все-таки пропадают каждую ночь поодиночке члены этой компании, — уйти отсюда в эту глухомань одному, да еще ночью, вряд ли кто бы из них отважился, но и верить в то, что пропадают они бесследно или их кто-то похищает по ночам, было бы наивно и даже смешно.

 Теперь он старался не спать по ночам и непрерывно наблюдать через пролом в перекрытии, насколько это позволяло освещение, за спящими внизу, но ничего подозрительного заметить так и не смог. Единственное, что ему удалось обнаружить, это то, что вожак компании внизу тоже не спит или спит очень чутко, — на любое, даже очень слабое шевеление или шорох среди спящих, он приподнимал голову и пристально всматривался в темноту. Остальные же члены компании засыпали почему-то мгновенно примерно через полчаса после вечернего возлияния, спали ду утра крепко и беспробудно.

И все-таки люди пропадали. Каждую ночь. Как и когда это делалось, он так и не смог установить.

Он уже с нетерпением считал дни, ожидая прибытия Сережки и, чтобы себя не обнаружить, заранее решил рано утром в день его приезда идти лесом ему навстречу.

На пятый день, уже не такая веселая, но все так же пьяная компания решила хорошенько обследовать здание и выяснить не спрятались ли где их подружки. Из-за их усиленных поисков человеку наверху пришлось вместе с винтовкой и рюкзаком выбираться на крышу. Он вылез через слуховое окно и, рискуя провалиться, прошел по полуразвалившейся черепичной кровле к еще не совсем обрушившейся печной трубе, сел за нею, приготовил винтовку и стал ждать. Но кто-то из бомжей предположил, что их подружкам все же не слишком удобно жить на крыше, и потому, только один из них решил ее осмотреть, но, повертев несколько раз головой из стороны в сторону в слуховом окне и увидев крутизну скатов, скрылся, и вскоре поиски прекратились. Главным результатом их действий был найденный на втором этаже старый матрац, который они тут же утащили вниз.

В следующую ночь пропал мужчина по кличке Герадот, Гера, — один из самых крикливых и вечно недовольных вожаком членов компании, который постоянно требовал от него немедленно увести их отсюда. После пропажи Геры компания стала совсем неуправляемой. Не помогали ни крики вожака, ни его пудовые кулаки.

Человек наверху пересчитал людей внизу. Их оставалось двенадцать вместе с вожаком. Пятеро решили уйти немедленно. Они быстро собрали свои сумки и пошли заросшей просекой в лес. Остальные стояли и смотрели им вслед. Было заметно, что только наличие еще не выпитого спиртного заставило их согласиться на предложение вожака подождать до завтрашнего утра.

Но в эту ночь звериный рев почему-то не разбудил окрестности, лес хранил свою первозданную тишину и спокойствие. И все семеро из остатков компании проснулись целыми и невредимыми. Утром они радостно смотрели друг на друга и, казалось, не верили глазам своим.

— Я говорил этим козлам подождать, — громко объявил вожак. — Все будет нормально. Не поверили…

В компании установилось спокойствие, и желание немедленно покинуть заброшенный дом исчезло. Все стало обычным и в старом здании снова поселились безмятежность и веселье.

Как-то сам по себе успокоился и человек наверху…

 

2.

Целый год мы с Лиз любили друг друга. Этот год она была ласковой и нежной женщиной, которая, казалось, готова была выполнить любые мои прихоти и, как я думал тогда, делала это с большим удовольствием. Я же был к ней весь во внимании и больших и мелких подарках, полностью взял на себя все мужские обязанности по дому, которые в жизни всегда сваливаются на голову разведенной женщины. Все у нас было просто замечательно и внешне выглядело счастливым союзом двух любящих людей, которые очень подходят друг к другу. Но это внешне. А внутренне чувствовалось, что между нами все время чего-то не хватает, — даже трудно было понять чего, — и это постоянно приносило ощущение какой-то неполноценности наших отношений. Лиз говорила, — все это потому, что мы не «законные муж и жена», но я понимал, что именно эта «незаконность» и является пока основной связующей силой нашего союза, не позволяя в то же время созреть чему-то качественно новому и прочному.

Мы были с Лиз совершенно разными людьми, с часто противоположными взглядами на жизнь, и через год я понимал это уже хорошо.

Как-то, привезя ее домой, я спросил Лиз:

— Почему ты разошлась с мужем?

Лиз недовольно, так, как умела только она, посмотрела на меня и сказала грубо, словно я, будучи ей совершенно случайным знакомым, допустил безграничную бестактность:

— Тебя это не касается…

Она молча выбралась из машины, громко хлопнула дверцей и ушла, — точно покинула такси с чрезмерно наглым водителем-приставалой, — оставив в моей голове еще одну загадку.

Характер Лиз, ее прошлое и настоящее состояли из сплошных загадок, и весь этот год я пытался их разгадывать. Но чем чаще мне это удавалось, тем больше их становилось. Все в ее словах и поведении как-то не стыковалось: и сами слова, и дела, и поступки, они постоянно были противоречивыми и на первый взгляд, ненормальными. Эти попытки разгадать ее недосказанные слова, понять запутанные рассказы об эпизодах ее прошлой и настоящей жизни вызывали во мне лишь какое-то глухое, не совсем доброжелательное и пока молчаливое недоверие к ней…

 

3.

Когда становишься даже «маленьким» миллионером, круг твоих знакомств значительно расширяется, и ты попадаешь в то общество, которое сегодня называется элитой, но куда без денег, пусть ты даже семи пядей во лбу или целый букет человеческих достоинств, ходу тебе нет и никогда не будет.

А клиентура моя как раз такая, — вся с деньгами, с машинами, хорошими квартирами и прочими атрибутами солидной, обеспеченной жизни, и вот уже один из них, другой, третий, десятый  жмет руку, приглашает в гости, обещает, «если что», помочь. Ну и я не чураюсь, тоже жму руки, иду в гости или приглашаю в кабак, чем-то пытаюсь выручить, — контактирую одним словом.

Но если посмотреть кто входит в этот контингент в нищей, обескровленной стране? Редко тот, кто реально занимается бизнесом и честным путем на старом воспитании пытается заработать денег и разбогатеть, — ему машину разбить и отремонтировать — проблема огромная, — он уже на собственном опыте знает, но до конца не верит еще, что большие деньги у нас нельзя заработать, их можно только украсть или отнять, что все его труды тут же берутся под контроль чиновниками и бандитами — первыми, с помощью законодательства и властных полномочий, и вроде бы с заботой о государственных интересах, вторыми при поддержке пудовых кулаков и вороненых стволов, и практически без угрозы уголовной ответственности, — но обоими с единой целью: заставить его делиться и работать на них, потому у такого бизнесмена нет шансов высоко подняться, возвышается лишь тот, кто его контролирует, то есть, «крышует», и на доходе от крышывания «колотит свои бабки», надежно защищенные от чужих посягательств. Может еще подняться тот, кто по праву своего положения, родства, связей или вовремя оказанных услуг, уже зарылся в государственную кормушку по самые уши и глотает, глотает, глотает. Таких нередко отстреливают, но чаще уже свои, если успел проглотить не только свой, но и чужой кусок.

В основном мои клиенты — это все пацаны из разных группировок, не привыкшие зарабатывать, но любящие широко гульнуть и тратить деньги, где-то еще — обеспеченные чиновники разных уровней и их детки, очень похожие на пацанов из криминальных группировок, очень редко — могущественные «поедатели общественного добра», то есть, та публика, которая легко позволяет себе разбивать и спешно ремонтировать машины — на них я и делал свои ставки, и соответственно — деньги и связи.

Но почему-то самые широкие знакомства как-то сами собой завязались в ментовской среде, — видимо, потому, что менты тогда как раз были на подъеме, повсюду шелестели бабками, практически не получая зарплаты, и какие-нибудь сержантики за ночь пропивали в кабаках столько, сколько иной работяга  не мог выпарить за месяц.

И вот как-то прибегает ко мне один мой клиент — довольно большой мент в чине подполковника и сразу выпаливает прямо из двери своей машины:

— Олежка, у моего шефа «девяносто девятую» угнали. Новехонькая. Пробег — меньше тыщи. Помоги вернуть.

Я знал понаслышке о его шефе. Очень большой мент областного масштаба. Но я не знал, как ему помочь. А потому пожал плечами и спросил:

— А что ты ко мне прискакал? Вы же милиция…

— Ну ты же с Автондилом контактируешь, — не обратил внимания на мою реплику подполковник. — Потолкуй с ним.

— А при чем тут Автондил? — Я удивился искренне, но подполковник подумал, что я выделываюсь.

— Кончай, Олежка, — сказал он несколько раздраженно. — Автондил как раз то, что надо. Нет, ты не думай, мы заплатим таксу за возврат — все, как положено. Лишать пацанов их хлеба никто не собирается…

Я почувствовал себя идиотом.

— А вы откуда Автондила знаете? — спросил я.

— Милиция все знает, — хохотнул он и серьезно добавил:

— Но не все может. Вот как раз пойти на прямой контакт с Автондилом не может.

— Что, он такая большая шишка? — усмехнулся я. Почему-то стало обидно за подполковника и его шефа.

— Шишка не шишка, но замнем для ясности, Олег. Так сделаешь?

— Для тебя постараюсь.

— Постарайся сегодня же. Сроки уходят, и мы тачку можем не увидеть.

— Хорошо, — я начал уже кое-что понимать.

— Тогда, салют! — сказал мент и умчался.

А я пошел к Паше.

Тот в каптерке жарил на электроплитке картошку на сале.

— Выпьешь? — спросил он, доставая из шкафчика бутылку «Гжелки» и рюмки.

— Давай…

Мы присели за столик, и Паша разлил водку.

— Слышь, Жбан, — сказал я, — высоко Авто взлетел, уже оч-чень большие менты к нему за помощью обращаются.

— А ты что, до сих пор не понял? — усмехнулся Паша.

— Что? — спросил я.

— Чем Авто в городе занимается?

— Чем? — прикинулся я.

— Новые машины у лохов гоняет. Сколько в месяц у тебя кузовов берет, столько и угонов новья. Кузова-то на пересыпку идут…

— Да я догадывался. Только вот менты что? Просят Автондила  вернуть тачку начальника за таксу. Говорит, все знают, но ничего не могут.

— Значит, на самом деле не могут. Или не желают иметь потери в своей доле. Клубочек тут, видимо, тугой завязался и у многих в нем свои интересы, потому и не хотят порядок рушить…

Все это было не новым, но все равно непривычным и по-своему удивительным. А удивление всегда рождает кучу вопросов, но сейчас оно рождало вопросы, на которые лучше было не пытаться отвечать.

Мы с Пашей выпили по рюмке водки, и он поставил на стол сковородку с дымящейся, аппетитно пахнущей, картошкой…

 

4.

Автондил приезжает поздним вечером. Он чем-то озабочен и, судя по всему, куда-то торопится.

Паша уже закончил работу и что-то объясняет ночному сторожу Михалычу. Я жду его в машине, — Жбанова тачка в ремонте, и он еще днем звонит мне на мобилу, просит подкинуть его домой, благо, что живем мы почти рядом.

На этот раз Автондил приезжает один, чему я сильно удивляюсь, потому что не состоянии даже представить, что он может ездить по городу в одиночку. Хотя вполне вероятно, что за углом здания стоит другая тачка, набитая его злыми земляками.

Подходит, здоровается. Я тоже выбираюсь из машины. Закуриваем. Город вокруг быстро меняет дневной свет на электрический и длинный майский вечер постепенно переходит в превосходную, как черное, выдержанное вино, южную ночь.

— Слушай, братан, — высосав полсигареты, произносит Автондил, — у тебя, говорят, голова болит.

— Ты о чем? — спрашиваю я, наблюдая его серьезный вид.

— Слышал я, ты бабки хотел вложить,.. — мнется Автондил.

— Да не прочь бы, если верняк, — делаю скучное лицо я.

— Верняк будет железный. Без булды. И подъем хороший, — уже конкретно говорит Автондил.

— Бабки нужны? — осторожно спрашиваю я.

— Да…

— Сколько надо?

— Лимонов сто, — теперь уже безразличным тоном отвечает Автондил.

— Ого! — присвистываю я. — А подъем?

— Столько же…

— С кем-то в доле? — напряженно спрашиваю я.

— Хочешь в доле, хочешь сам, — говорит Автондил, мотая на пальце брелок с ключами от машины.

— Лучше сам, — небрежно произношу я.

— Сам, так сам, — пожимает плечами Автондил.

— Тогда чего печешься? — сомневаюсь я.

— Ты же спрашивал? — кажется, обижается Автондил. — Я узнал, передал тебе. Чего корешей мимо кассы пускать?

Я на минуту задумываюсь. Очень заманчиво, но бабки-то свои, длинными и долгими дорогами заработанные.

— Риск есть? — спрашиваю я.

— Риск есть, но не сильно большой, — отвечает Автондил. — И дел-то всего дня на три-четыре.

Паша заканчивает свою беседу и направляется к нам. Рядом, по улице машины уже несутся с включенными фарами.

— Что надо делать? — наконец, решаюсь я.

— Ничего особенного, — отвечает Автондил. — Съездить в один город, взять товар, заплатить за него, привезти, отдать покупателю и получить бабки с двойным подъемом.

Я молчу.

— Ну что, — спрашивает Автондил, — думать будешь?

— Порошок? — с неприятным холодком в душе интересуюсь я.

Автондил кивает. Паша подходит к нам, и думать мне уже некогда, а двойной подъем на сто лимонов за три-четыре дня трудов очень привлекает. Это тебе не год напряженной работы.

— Когда ехать? — тоном уверенного в себе человека спрашиваю я.

— Пока не знаю. Приедет человек, все расскажет. Но, думаю, — на днях. Здорово, братан, — он жмет руку подошедшему Паше. — Как жизнь, как бизнес?

— Помаленьку, — скромно отвечает Паша.

— Пусть будет по большому, — как-то странно усмехается Автондил и в знак прощания поднимает руку. — Все, пацаны, я уехал…

И он идет к своей машине…

По дороге домой я все рассказываю Паше. Он долго молчит, ничего не спрашивая и как бы ничем не интересуясь. Потом говорит, глядя куда-то вперед по ходу машины.

— Знаешь, я бы не связывался.

— С Автондилом или с делом? — шучу я. Мне почему-то смешно от Пашиной серьезности.

— Ни с тем, ни с другим, — говорит он и, помолчав, добавляет:

— И знаешь почему?

— Почему?

— Мы с тобой, Шурин, к их братве не относимся и по их понятиям не живем. Им это не нравится, они не любят тех, кто где-то посредине, и потому они стараются изменить ситуацию. Но надо не забывать, что к ним прийти очень просто, но легкого обратного пути не бывает.

— Ты чересчур мандражируешь, Жбан, — усмехаюсь я. — Всего лишь купи-продай. Надо только с ментами по дороге не влипнуть. Но менты — это просто лишние путевые расходы, без них не обойдешься. Капусту-то все равно надо рубить.

— Да провались она таким способом! — отмахивается Паша.

— Зря ты, — говорю я. — Ты думаешь, твой способ лучше?

— Не знаю, — тихо и неуверенно произносит Паша, — но я бы связываться не стал.

А я почему-то связываюсь…

 

Глава седьмая

УРОД С ЗОЛОТОЙ ЦЕПЬЮ

 

1.

День прошел спокойно и даже весело. Все шестеро, кроме вожака, — четверо мужчин и две женщины, опять подогретые спиртным, решились даже искупаться в озере. Они разделись до гола и долго беззаботно плескались в прозрачной голубизне озера, бегали друг за другом по золоченному высоким солнцем, разогретому июльской жарой песку, шлепали друг друга ладонями по голым задам и весело ржали под удачный шлепок, добавляли спиртной заряд из валяющихся в траве бутылок и снова купались. И опять пили из горлышка, раскидывая опорожненные бутылки по пляжу или зашвыривая их далеко в воду, и почти не закусывали. Всем было беззаботно весело, но откровенно пьяных на этот раз почему-то не наблюдалось.

Вожак все это время сидел на цоколе здания со стороны озера, мрачно молчал и непрерывно курил. Казалось, ему нужно принять какие-то важное решение и он его напряженно обдумывает.

Человек наверху из окна второго этажа здания смотрел на молодые, белые в лучах солнца тела купающихся и удивлялся, как такой крепкий и сильный народ мог докатиться до столь жалкого существования. Их лохмотья — точно театральные костюмы в спектакле образа жизни, который они сейчас словно бы разыгрывали. Все до этого было как-то фальшиво и неестественно, и только голыми они становились как бы самими собой.

«Впрочем, — усмехнулся человек наверху, — для каждого то существование является нормальным, которое его устраивает… Наверное, так и должно быть…»

Он подобрал винтовку, ушел в глубь помещения. Их присутствие здесь означало его добровольное заключение в пределах второго этажа и крыши, и только лишь дважды по ночам он осторожно, под пьяные храпы, спускался вниз и выходил к озеру — набрать воды. Один раз рискнул даже искупаться. Вода была теплой и мягкой. Он постоял в ней неподвижно, пытаясь разглядеть на ее поверхности отражение яркого звездного неба и, кажется, ему это удалось. Затем медленно намылил голову прихваченным с собою куском мыла и погрузился в воду боясь нарушить плеском ночную тишину, висевшую над озером, потом также осторожно вынырнул и посмотрел на берег. Винтовка чернела на песке на том же месте, где он ее положил.

До приезда Сережки оставалось три дня. И чем короче становился этот срок, тем тревожнее и мучительнее он думал о  том, как это произойдет. Но даже теперь, когда все вроде бы успокоилось и из разряда таинственного как-то разом перешло в разряд обыденного, и по всему компания бомжей не собиралась в скором времени покидать столь естественный и бесплатный курорт, он понял: по меньшей мере, в ближайшие три дня, напряжение все также не покидало его, и даже наоборот возрастало по мере течения времени.

— Нужно попытаться уничтожить их запасы спиртного, — шепотом сказал он себе, медленно, без плеска выбираясь на берег, — тогда они обязательно уйдут…

Но на утро выяснилось, что ничего еще не закончилось и все повторилось сначала. Снова пропал один из мужчин, хотя его исчезновение в этот раз произошло при полном безмолвии, — никаких душераздирающих звуков в течение ночи из леса не раздавалось. Человека наверху разбудили уже ставшие привычными вопли.

— Бульдог пропал! — в первых проблесках рассвета, орал сиплый мужской голос. — Роня, Бульдог пропал. Я же тебе говорил, уходить надо.

Человек наверху уже различал их по кличкам и даже именам. Бульдог — небольшого роста, плотный и коренастый бродяга, который ходил в непонятного происхождения, то ли женской, то ли мужской красной куртке, а может, кофте, — она всегда выделялась ярким пятном на темно-сером, грязном фоне компании, когда она собиралась в толпу. Роня — это вожак, само происхождение кликухи было непонятным — она совершенно не соответствовала ни внешнему виду хозяина, ни его железным кулакам, ни его манерам обращения с сотоварищами.

Поднялся неописуемый крик и гвалт, в серых мазках рассвета по комнате внизу заметались фигуры — все стало похожим на спешные сборы в дорогу, которые густо подмешивались откровенной бранью, выражавшей всеобщую ненависть к вожаку.

— Ты зачем нас привел сюда, сука! — орал один из них — высокий и тощий, сбоку похожий на вопросительный знак. — Ты знал, что так будет, падла, знал, знал…

В этот мужской хор вплетались два звонких и даже визгливых женских голоса, начиненных такой матерщиной, которая полностью забивала всю мужскую ругань.

Роня молчал, спокойно наблюдая за мечущимися людьми. Он знал, что дальше воплей и брани эти люди против него не пойдут, потому не спеша выкурил сигарету и произнес, наконец, совершенно безразличным тоном:

— Хорошо, уходим как только встанет солнце.

Напоминание о светлом, солнечном дне, который прогоняет все ночные страхи, несколько успокоило компанию и брань поутихла.

«Что-то не нравится мне этот Роня, — подумал человек наверху, устраиваясь поудобнее на своем ложе. — Уж чересчур спокоен и ни на что не реагирует. Или он сам деревянный, или знает что-то такое, что другие знать не могут. Но хотя бы свалили отсюда быстрее и то было бы хорошо…».

Он повернулся на бок и смежил веки. Но сна уже не было, и он снова открыл глаза, стал смотреть в потолок. Сейчас ему оставалось только ждать…

 

2.

Хомяк появился через две недели, когда мы с Пашей уже перестали верить в предложение Автондила.

Август навалился на город жарой, и мы с Пашей прятались от нее в каптерке на втором этаже его мастерской, где был душ и окна в противоположных шлакобетонных стенах, что создавало эффект непрерывного сквозняка.

Хомяк сутуло поднялся по лестнице, вытер странно красный для лета нос и, хмыкнув, спросил:

— Кого тут погоняют Шурином?

— Ну? — в свою очередь поинтересовался я, еще не связывая его ни с кем и ни с чем.

— Я от Автондила, — коротко представился сутулый, протянул мне узкую ладонь. —  Гена Хомяк…

Мы с Пашей смотрели на него. Он был маленьким, но широким и плотным, со слегка скособоченной спиной. Такие умеют шестерить и нападать сзади.

Ладошку его пришлось пожать. Пожимая, я вспомнил Ремарка: «Ладонь его на ощупь была похожа на дохлую рыбу» — «И сильно тухлую», — уже от себя добавил я.

— Выйдем, — сказал он персонально мне, распространяя по помещению нестерпимую вонь изо рта, — базар есть.

— Говори здесь, это свой, — морщась от его запаха, кивнул я на Пашу.

Хомяк посмотрел на Пашу и подозрительность в его глазах очень медленно и постепенно растаяла. Он закурил, и нам всем стало легче дышать.

— Вмажешь? — чтобы усилить эффект подавления запахов, спросил я и показал на стоящую на столе бутылку «Гжелки».

Хомяк жадно посмотрел на водку, мгновение подумал и замахал рукой:

— Не-е, я за рулем..

— Как хочешь, — сказал я. — Тогда присаживайся…

Хомяк не спеша устроился на стуле, располагаясь так, словно усаживался надолго, притянул к себе пепельницу, — банку из под горбуши в собственном соку, — стряхнул в нее пепел с сигареты и продолжил:

— Авто рекомендовал тебя, как надежного пацана. — На его короткой толстой шее блеснула из-под ворота рубашки толстая цепь, наверняка, золотая, что означало: этот Хомяк был не простым Хомяком.

Я пожал плечами.

— Поедешь в Волгоград, заберешь товар, расплатишься и привезешь сюда. Вот адресок, — он бросил на стол свернутый вчетверо листок из школьной тетради. — Через пять дней после вашей встречи я приеду за товаром и привезу бабки.

— Там платить своими?

— Ты же капусту рубишь…

— Сколько надо?

— Восемьдесят лимонов.

Я почесал затылок и тоже закурил. Сумма на тот момент была тяжелая, но что-то можно было придумать.

— Когда нужно там быть?

— Встреча у тебя в четверг на будущей неделе ровно в одиннадцать ночи. — Он загасил окурок в банке из-под консервов и как-то боком поднялся.

— Подумать можно? — спросил я.

— Можно, — ответил он. — Пока я дойду до машины, ты должен успеть прибежать и вернуть мне листок с адресом. Не успеешь, значит, все берешь на грудь. Хотя, это тоже хреновый вариант. Пока, братаны…

Мы долго смотрели, как он медленно спускается по лестнице, идет через двор к стоящей у ворот потрепанной «двадцать четверке», потом вернулись к столу, и я спросил у Паши:

— Что ты как в рот воды набрал? Или тебя это не интересует.

— Абсолютно нет! — отрезал Паша. — А молчу, потому что торчу с тебя.

— Чего это ты расторчался?

— А вот чего! — неожиданно зло произнес Паша. — Ты что, совсем плохой? Не видишь с кем связался? Самого от земли не видно, кривой и горбатый, зато цепь золотая на полтонны и гонору на тонну.

«Это мы еще посмотрим, кто дурак!» — подумал я, но Паше об этом ничего не сказал.

— Паш, угомонись, — произнес я под широкую и добродушную улыбку, — давай лучше выпьем по рюмочке. А неприятности на свою задницу, — добавил я, разливая водку, — не обязательно искать самому, — они запросто могут и сами найти ее. Кто от чего застрахован?

— Давай, — хмуро ответил Паша, поднимая рюмку, но поддерживать мою философию не стал…

До встречи с курьером еще оставалось восемь дней и мне, казалось, что это бесконечного много для обдумывания и принятия окончательного решения. Но это так только, если на самом деле просчитывать варианты, то я уже чувствовал: Хомяк прав и я все равно поеду…

3.

Волгоград — город длинный и узкий, исстари лепился к воде от засушливой степи с глубокими балками и буераками, и словно получился гигантский своей длиной укрепленный район, точно специально выстроенный для обороны. Въезд в него с запада — где-то по середине города, а переулок, обозначенный в адресе Хомяка, оказался на южной окраине. В малознакомом городе, да еще в таком, пересеченном по всей длине множеством переулков, улочек и тупиков, найти нужный адрес довольно большая проблема, — пришлось попетлять, покрутиться, но благо, что я выехал с запасом времени и, хотя ночи в августе уже длинные, к одиннадцати часам я все же прибыл на место, остановился у назначенного номера дома и, поминутно поглядывая на часы, стал ждать.

Дома вокруг громоздились небольшие, одноэтажные, какая-то пестрая смесь дощатых бараков и темных от времени, бревенчатых изб, людей в переулке — никого и, если бы не редко светившиеся окна, можно было бы подумать, что все это коммунальное хозяйство давно заброшенное и забытое. Место было глухое, тревожное, и, наверное, вполне подходящее для дел, подобных тому, по которому приехал я.

Курьер появился, опоздав всего на две минуты. Переулок осветился автомобильными фарами и позади моей «девятки» припарковалась легковушка. Хлопнула дверца, и кто-то быстро перебежал к моей машине. К стеклу пассажирской дверцы прилипло и без того плоское, усатое, узкоглазое лицо. Я опустил стекло.

— Ты Шурин? — спросило лицо.

— Шурин, — ответил я. — От Гены Хомяка.

Секунду лицо изучало меня, потом дверца открылась, и молодой парень — то ли казах, то ли калмык — уселся рядом.

— Вот, — сказал он и бросил мне на колени полиэтиленовый пакет с белым порошком, — это товар. Бабки где?

Я достал с заднего сиденья сумку с деньгами, протянул калмыку.

— Сколько? — спросил он.

— Восемьдесят лимонов, — как Хомяк говорил.

— Все правильно, — сказал калмык. Он забрал сумку и открыл дверцу.

— Пересчитай, — сказал я.

— А ты перевесь, — коротко засмеялся калмык и уже серьезно добавил:

— Считать некогда, да и накалывать партнера в таких делах очень опасно. Будь здоров.

Он выскочил из машины и через минуту позади меня взревел мотор, — темного цвета «шестерка» помчалась по переулку, рассекая ночной мрак лучами фар, быстро скрылась за ближайшим углом.

Я спрятал пакет в заранее приготовленный в левой дверце тайник, закурил сигарету. Какая-то сладкая истома растеклась по телу, предчувствие хорошего навара в деле согревало душу. Надо только еще чуть «попотеть» — всего лишь ночь напрячься за рулем и к утру быть дома…

Я потянулся, размял уже затекшие от долгого и неподвижного сиденья за рулем руки и ноги, запустил двигатель и начал разворачиваться, — мне нужно было ехать обратно по переулку, чтобы выбраться к южному выезду из города.

Я проехал всего метров пятьдесят, как переулок с двух сторон осветился автомобильными фарами и две сухопутные баржи класса «Волга - 3110»  перегородили его спереди и позади моей «девятки». Подскочили какие-то люди в штатском, вытащили меня из машины…

 

4.

— Стоять! Руки на крышу!..

Это менты, но менты особые. Все в хороших штатских костюмах,  — молодые, сильные и тренированные. Меня кладут носом на крышу машины и, тыча пистолетом в спину, обыскивают. И конечно, ничего похожего на оружие не находят. Зато тайник в машине обнаруживают мигом. Точно заранее знают о нем. Затем забирают у меня все документы и несколько успокаиваются. Двое под руки тащат меня в одну из «Волг», втискивают на заднее сиденье, после чего мы едем темным переулком. Кое-как через зеркало заднего вида я замечаю позади две пары фар. Значит, мою «девятку» все же не бросили, ведут следом. Это уже неплохо. Я чуток веселею.

Курьеру удается смыться. Всего за полминуты, от силы — за минуту до их появления. Неужели опоздали? Но как меня-то они вычислили?

И неожиданно я понимаю: меня элементарно подставили и мои сто лимонов уплыли для меня безвозвратно. Все рассчитано и спланировано заранее. Курьеру просто дают уйти, а меня берут, как говорится, «с поличным». « С поличным!». Дурацкое словосочетание! В принципе, ничего не значащее, но какое тяжелое.

Только кто это сделал? С какой целью? Пока машина идет ночными улицами города и меня не трогают, я пытаюсь кое-как анализировать. Понятно, все началось, конечно, с хранителя, похожего на хмырька. Я усмехаюсь про себя. Вот как часто внешний вид не соответствует возможностям и силе человеческого индивидуума. Но все равно  — сука! Но кто навел хранителя на меня? Не будет же братва ни с того, ни сего «обижаться»? Тогда ей надо обижаться на всех, у кого завелась капуста. А тут наверняка образовалась целая цепочка: от бандитов до ментов и все через меня. Все они хотят своего и все они  только мнят себя блатными или порядочными! Я от бессилия и злости скриплю зубами и получаю неприятный толчок в бок локтем от сопровождающего мента в штатском. Приходится несколько успокоиться.

Машины выбираются к центру — появляются освещенные улицы и большие дома. Я смотрю на часы на щитке «Волги» — пятнадцать минут двенадцатого! Пятнадцать минут! На все потребовалось всего-то пятнадцать минут!

А как же Автондил? Он же клевый парень, надежный до бесконечности, абсолютный держатель своего кавказского честного слова. Но стоит ли брать на вооружение наши с Пашей наивные взгляды на людей. Против своих он не пойдет. Кто я для него? Эпизод в его бандитской деятельности. Меня славно наказали, точно для примера другим. А могли бы просто грохнуть и отобрать деньги. Скорее всего так бы и сделали, если бы были уверены, что все деньги при мне. А тут как бы и денег у меня нет и сам виноват… Хороший подарок кому нужно... И я — ноль для них...

У больших железных ворот, крашеных зеленой краской, наша «Волга» останавливается. Человек с переднего сиденья выскакивает из машины и о чем-то переговаривает с появившимся из двери в кирпичной стене охранником. Через минуту ворота распахиваются.

Все! Привезли куда надо…

Вот же, говорят: не зарекайся…

 

Глава восьмая

АДВОКАТ-ША

 

1.

Они ушли, нацепив на спины свои мешки или котомки, когда солнце уже висело над прибрежным лесом, зеркалило тысячами бликов на неподвижной, позолоченной глади озера.

 Они ушли непривычно тихо, гуськом втянувшись в заросшую густой травой просеку со старой заброшенной дорогой, еще не совсем проглоченной наступающими зарослями. Последним шел Роня, — вожак, теперь уже, судя по всему, бывший, но внешне еще сохранявший черты былого могущества и достоинства.

Человек с винтовкой молча наблюдал за ними из крайнего окна второго этажа. Он тщательно пересчитал бродяг — уходили все семеро, — и, когда Роня, наконец, исчез под кронами деревьев, облегченно вздохнул. Теперь можно было спокойно дожидаться приезда Сережки, не опасаясь дополнительных осложнений в виде присутствия здесь этой нежелательной и не очень сговорчивой компании, само собой сделавшее его временное убежище своего рода тюрьмой. Нет, наверное, сейчас нигде спокойных и пустынных мест на земле, а потому необходимо дождаться Серегу и обязательно убраться отсюда.

Человек постоял у окна еще немного и пошел к своим вещам — он решил, наконец-то, хорошенько вымыться, — снять с себя грязь не только физическую, но и душевную, — пусть в озере, но обязательно с мылом и шампунем.

Часа через два он вернулся на второй этаж, освеженный купанием и сменой белья, позавтракал уже надоевшей тушенкой и прилег отдохнуть. Думая о таинственной нелепости происходящего в этом заброшенном доме и прикидывая свои невеселые перспективы, он не заметил, как задремал.

Разбудил его какой-то шум внизу. Там явно кто-то бегал по комнатам, громко топая в тишине по остаткам пола, и, казалось, задевая за все, что только могло издать какой-то звук. Человек на втором этаже притянул к себе винтовку и осторожно выглянул через пролом в перекрытии, посмотрел вниз. Но там уже установилась тишина, которая теперь угнетала его своей неизвестностью.

Он постоял минуту над проломом, потом, взяв с собой винтовку, по полуразрушенной лестнице медленно, стараясь не производить даже шороха, спустился на первый этаж.

Кругом по-прежнему было тихо, только откуда-то из леса доносилось стрекотание сороки.

Человек с винтовкой начал осматривать комнаты. Прошел одну, другую, третью. И вдруг тишину пронзил душераздирающий вопль:

— А-а-а!

 Человек вскинул винтовку. Забившись в угол комнаты и прижавшись к стене так, словно старался с нею слиться и бесследно исчезнуть, перед ним стоял, онемев от ужаса, заросший косматыми патлами по лицу и голове, мужчина в грязных лохмотьях.

Человек с винтовкой узнал его. Это был один из недавно покинувшей здание компании бродяг. Он опустил винтовку и поднес палец к губам:

— Тс-с, — сказал он. — Тихо…

Косматый бродяга смотрел на него, медленно истекая ужасом и ничего не соображая. Голос его стал похож сипенье на чайника, он как-то хрипел горлом и не мог произнести ни слова.

— Тихо, — повторил человек с винтовкой, — успокойся. Никто тебя убивать не собирается. — И как бы в доказательство своих слов повесил винтовку на плечо.

Косматый медленно сполз спиной по стене на земляной пол, сел, голова его упала на грудь.

Он ушел вместе со всеми сегодня утром, но вернулся почему-то один…

 

2.

Однако это была еще не тюрьма. На мой  неискушенный взгляд это было, вообще, что-то для меня мало понятное.

Машины одна за другой вползли в небольшой, сплошь закатанный асфальтом, почти квадратный двор. Он был пустынен и тих. Никаких вышек или охранников с автоматами. Редкие, тусклые фонари уныло отрывали от тьмы нижние этажи каких-то невысоких строений, с изредка светившимися окнами. И только большая стеклянная дверь из двух створок на фасаде здания как раз напротив въездных ворот была ярко освещена и широко, как бы насмешливо-гостеприимно, распахнута. В нее сразу же вошли в здание двое в штатском из первой «Волги». Потом повели и меня.

А дальше уже было так, будто какая-то контора постепенно переходила в тюрьму. Или почти в тюрьму…

В десяти метрах от входа в большой квадратной, тускло освещенной, комнате без окон меня быстро и отлажено, передали горластому, с рыжими усами под носом-картошкой, сержанту в зеленой форме, и мои провожатые исчезли. Покрикивая на меня, как на последнего гада, сержант повел мою персону по длинному коридору с крашенными коричневой краской панелями. Я старался быть смирным, помалкивал и не задавал вопросов, не проявлял признаков возмущения или недовольства, и пытался четко выполнять сержантовы команды. Всем нутром я чувствовал, как у него чешутся руки от желания двинуть меня посильнее по затылку или между лопаток, или еще куда-нибудь, и потому я старался не терять бдительности.

Мы прошли два или три поворота и здесь, в конце этого коридорного лабиринта, по обеим его сторонам появились окованные железом двери с небольшими зарешеченными окошками. Наконец, сержант запихал мою персону в маленькую камеру с узким  оконцем под потолком и с деревянными нарами. Все мое ждущее внимание, обостренное прежними рассказами знатоков и кинофильмами, было сосредоточено на обитателях камеры, но слава Богу, в камере никого больше не было. Может быть, пока…

— Руки! — рявкнул сержант.

Я протянул ему руки, и он снял с меня наручники.

— Сдать брючный ремень и шнурки от ботинок! — прокричал сержант.

Я молча снял ремень, расшнуровал туфли. Шнурки на них были короткими, и повесить на них можно было разве что мышь. Но таков у них порядок…

— Живи, со всеми удобствами, — неожиданно громко гоготнул сержант и насмешливо посмотрел на меня. Мне снова показалось, что у него еще сильнее чешутся руки, и я на всякий случай сделал шаг в глубину камеры…

Он захлопнул дверь.

Громко заклацал замок, и сержантский топот удалился по гулкому коридору.

Я осмотрелся. Камера была не очень похожа на тюремную, по крайней мере, по тем понятиям, которые я имел, но все равно это была камера — запертое, ограниченное пространство, — и она нагоняла тоску.

Но нужно было успокоиться и подумать.

В том, что дела мои плохи, я уже не сомневался.

«Кто же из нас все-таки дурак, я или Жбан?» — неожиданно подумал я и тут же прогнал прочь ответ, который был проще пареной репы. Но сейчас мне очень не хотелось отвечать на подобные вопросы. Как говорится, не надо ни побед, ни поражений. С трудом, но, кажется, мне это удавалось…

 

3.

Когда уснул, не помню. Мне казалось, что я вообще не спал, и только неожиданный грохот открываемой двери, да тусклый дневной свет сквозь грязное оконце, говорили о том, что уже утро и я все-таки спал.

Я вскочил на ноги, посмотрел на часы. Но тут же вспомнил: часов нет, их отобрал вчера усатый сержант при передаче меня «с рук на руки».

— Выходи! — хрипатым голосом пролаял сержант, теперь уже другой — маленький и толстый, со злыми белесыми, полными ненависти ко мне, глазами. — К следователю…

И снова путь по коридору, но уже в обратном направлении. Когда двери по обеим сторонам коридора стали похожи на кабинетные, сержант, скомандовав: «К стене!», осторожно постучал в одну из них и, услышав в ответ: «Заводи!», пропустил меня вперед.

Комната следователя была какой-то голой, и все в ней казалось голым. Голый стол у зарешеченного окна, голый, свинцово-серый шкаф у стены, и голый череп человека в штатском, сидевшем за столам.

Человек кивнул и сержант, несмотря на свою полноту, мгновенно испарился.

— Присаживайся, — указал хозяин кабинета на стул у противоположной от шкафа стены, и я понял: машина, в которую я попал, уже закрутилась вовсю…

— Капитан Незовибатько, старший оперуполномоченный городского отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, — представился человек, доставая из ящика стола и раскладывая на его гладкой поверхности какие-то листы бумаги. — Мне поручено вас предварительно допросить и, вполне возможно, я буду вести следствие по вашему делу. Курить хотите? — Он вытащил из кармана пачку сигарет, зажигалку, придвинул ко мне.

Я осторожно взял сигарету, прикурил и с наслаждением затянулся. Сейчас эта затяжка мне была очень нужна.

Допрос оказался на удивление коротким и совсем не похожим на то, что я себе представлял и ждал от следователя. Сначала, как обычно, поражающие своим идиотизмом вопросы по уточнению личности задержанного, точно у него на руках не было моих документов и все он мог записать только с моих слов:

— Фамилия, имя, отчество? — следователь был подчеркнуто вежлив и сержантской ненависти ко мне в его глазах я не заметил.

— Шурыгин Олег Николаевич…

— Место проживания и регистрации?

Я назвал адрес.

— С какой целью прибыли в наш город?

Я промолчал. Чего он из себя корчит? Хочет услышать сказку про белого бычка?.. Не ради же туризма… Но что же мне делать? Отпираться? Изображать наивного дурака? Пытаться вызвать жалость к злодейски обманутому коварными и алчными врагами наивному парнишке? Я знал, все эти хохмы здесь не пройдут, тут люди опытные и каждый в этом деле имеет свой интерес. «А вдруг меня вовсе и не подставили? — ударила своей неожиданностью резкая мысль. — Вдруг они просто отслеживали курьера и взяли меня случайно. Но почему тогда не взяли курьера? — мысль побледнела, начала тускнеть. — Или взяли, но в другом месте? Что они тогда ему пришьют? Всего лишь сумку с деньгами? Но наличие денег не преступление, не доказательство продажи наркоты… Тогда что же тут на самом деле?..» Я продолжал молчать.

— Не хотите отвечать, — спокойно произнес следователь, делая пометки в своей бумаге — не надо…

— Товарищ... гражданин следователь, а можно сразу конкретно, к делу?..

Он посмотрел на меня, и я сразу понял, — лучше мне вопросов не задавать. В его глазах я увидел нечто похуже чешущихся сержантовых рук.

— Я обязан вам сообщить, что вы задержаны по подозрению в приобретении, транспортировке и торговле наркотическими средствами — тусклым, безразличным голосом произнес следователь. — К материалам дела будут приложены вещественные доказательства, изъятые у вас при задержании. И тот факт, что вы взяты с поличным, очень усугубляет ваше положение. Надеюсь, вы все понимаете?

Я молчал и напряженно пытался увидеть сквозь грязные оконные стекла белый свет. Кажется, над городом собирался дождь, который был для меня теперь далеким и заманчивым.

— Вы понимаете, что вам грозит? — повторил он.

— Догадываюсь,.. — сказал я уныло.

— Догадываться — это очень мало, потому что грозит вам, я думаю, много больше ваших догадок… — И он начал перечислять статьи и сроки по ним, с которыми мне скоро предстояло ощутить на себе и которые пока не укладывались в моей голове. Наконец, он не спросил, а как бы заключил:

— Вам нужен адвокат…

Я покорно кивнул. Все-таки оптимизм сидел во мне крепко и не давал скиснуть раньше времени.

— Вы в состоянии оплатить услуги адвоката?

— Не знаю, — ответил я, вспоминая о потерянных восьмидесяти миллионах. Но адвокат — это уже кое-что. Может быть, маленькая и ненадежная, но хоть какая-то связь с миром за этим грязным окном голого кабинета.

— А точнее можете ответить? — он поднял на меня недовольные глаза.

— Наверное, смогу, — произнес я нерешительно, чувствуя, что уже устал от ночи, проведенной в их каменной клетке на голых досках, устал от этого, очень вежливого, но опасного своей вежливостью капитана в штатском, и мне просто хочется тишины и отрешенности от всего. — Только, если адвокат хороший и не очень дорогой…

Странно было ощущать, что мне как бы жалко денег на самого себя. Только я тогда еще не представлял себе, что же будет дальше и думал, что он усмехнется и скажет: «Не много ли ты хочешь парень?». Но капитан Незовибатько не усмехнулся…

— Я позабочусь о том, чтобы у вас был хороший адвокат, — сказал он, складывая бумаги в тонкую папку. — И не слишком дорогой.

— А мне самому нельзя подобрать адвоката? — осторожно спросил я. — Из своего города?

— В настоящее время это исключено. Когда будет получено постановление о вашем аресте, вас переведут на другой режим содержания, тогда появятся какие-то возможности. Но лично вам просто нельзя терять времени, — тогда уже многое может быть поздно. Дело-то ваше: как дважды два — четыре. А адвокаты везде одинаково хорошие — что в вашем городе, что в нашем. Потому настоятельно рекомендую воспользоваться услугами того адвоката, которого мы вам предоставим.

— А можно мне хоть позвонить домой, сказать, где я?

— Об этом, не беспокойтесь, мы сообщим сами.

Для меня это был худший вариант. Но спорить с ним было бесполезно и даже опасно. Сейчас главное ни с кем не идти на контры.

Он встал, положил папку в шкаф, запер дверцу на ключ. После чего нажал кнопку вызова конвойного…

 

4.

Не знаю почему, но я сразу, с первого взгляда, мысленно называю ее адвокатшей и произношу это слово с растяжкой: «Адвокат-ша». Возможно, вот это самое «ша» мне почему-то и нравится. Хотя адвокатша должна быть женой адвоката, а по принятым правилам женщин подобных профессий тоже надо называть словами мужского рода: адвокат, прокурор, генерал…

А может, еще потому что эта женщина излучает море мягкой  доброты и притягательной теплой сексуальности, и потому все эти мужские профессиональные нарицания совсем не идут к ее облику. Она — какая-то сладкая смесь любовницы, жены и матери в профессиональной юридической капсуле.

Адвокат-ша маленького роста, но с превосходной фигурой, в которой всего ровно столько, сколько было бы нужно для скульптора-классика. Ее короткая, но пышная стрижка, заставляет верить, что волос ее не касалась перекись водорода, и она природная блондинка. Легкие морщинки уже тронули лицо, но совсем не портят ее привлекательности и, на мой взгляд, добавляют ей какую-то легкую изюминку, так часто недостающую облику иной женщины. Одета она в  серый костюм, строгость которого нарушает лишь легкая золотая цепочка на шее.

Короче, нравится она мне тоже с первого взгляда. И вообще, я доволен, что у меня такая адвокат-ша.

Она входит в кабинет следователя уже на следующий день моего ареста, длинно смотрит на меня и негромко, как при встрече старого, надоевшего знакомого, безразлично, но довольно весело произносит, — не то спрашивает, не то соглашается:

— А, Олег, да-а?..

Я киваю в ответ и вежливо говорю:

— Здравствуйте…

Она подходит ко мне и совсем по-мужски пожимает мне руку. Но эта ее манерная деловитость совсем не портит моего первого впечатления о ней.

Следователь поднимается из-за своего стола.

— Вы побеседуйте, Серафима Львовна, — говорит он, — а я пока выйду по делам. Надеюсь, подследственный будет хорошо себя вести? — и он пристально смотрит на меня.

— Идите, идите, Михаил Никитович, — уверенно произносит адвокат-ша, — мы с ним уже нашли общий язык. Нам потребуется всего минут двадцать…

— Тогда все ладненько, — соглашается следователь и выходит, плотно прикрывая за собой дверь кабинета.

Адвокат-ша усаживается на его место, ставит свою сумочку на стол, достает из нее пачку сигарет, зажигалку.

— Куришь? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я, — когда есть, что курить…

— Тогда давай перекурим. — смеется она. — Любое большое дело должно начинаться с перекура…

Я только усмехаюсь и молчу. Мы закуриваем. Сигареты «MILD SEVEN – Lights», для меня слишком легкие, но все равно дым приятно щекочет горло.

— Ну что, влип? — спрашивает она просто, но доверительно, словно старшая сестра провинившегося школьника, и улыбается, выпустив струю дыма в сторону окна. Курит она по-женски: дергает дым губами из фильтра широко и жадно, точно боится, что сейчас кто-то вырвет у нее сигарету.

— Влип, — соглашаюсь я и тоже улыбаюсь. Впервые за несколько дней настроение у меня поднимается.

— Зовут меня Серафима Львовна Зебер, — говорит она.

— Слышал, — киваю я.

— Я адвокат областной коллегии адвокатов, направлена ею защищать твои интересы на следствии и в суде. Я смотрела твое дело, — продолжает адвокат-ша и тон ее так доброжелателен, что мне кажется, сейчас она предложит мне кофе, — там все для нас с тобой глухо. Взят с поличным, в наличии вещдоки, и, главное, ты ничего не отрицаешь.

— Нет… — я слегка ерзаю на стуле.

— Зря, можно было упереться и не соглашаться с предъявленным обвинением.

— Не хотелось растягивать удовольствие от пребывания здесь.

— Ну да, — уже с чуть заметным вызовом кивает она, — захотелось побыстрее срок — и в тюрьму или в лагерь?

— Вы же сами сказали: там все глухо. Так какая разница?

— Разница, наверное, есть. Больше времени, больше вариантов для нас. Время течет и многое меняется. Вот и вся разница. Так вот, дело твое для адвоката на самом деле дохлое, — уже заговорщицки произносит она, раздавливая окурок в пепельнице, — но я тебе обещаю: мы что-нибудь обязательно придумаем. Только для начала ты мне должен сказать, чего ты хочешь, вернее, какого исхода дела ждешь. Так сказать, какова твоя программа минимум.

— Ну,.. наверное, чтобы… не сажали, — неуверенно отвечаю я.

— Вот и хорошо. «Чтобы не сажали», — повторяет адвокат-ша. — Отсюда и начнем плясать…

— Сколько будут стоить ваши услуги? — почти обреченно спрашиваю я.

— Если мы добьемся того, что хотим, о размерах гонорара ты решишь сам, если не добьемся, то мои услуги будут для тебя бесплатными. Согласен? — снова мило улыбается она.

Мне остается лишь кивнуть головой.

На этом наша первая встреча с Серафимой Львовной заканчивается, и она вызывает следователя…

 

Глава девятая

СВОБОДА НА АРКАНЕ

 

1.

Человек опустил винтовку и минуты три стоял молча, глядя на живое чучело на земляном полу у стены с отбитой штукатуркой. Наконец, «чучело» приподняло голову, втянуло ее в плечи и со страхом посмотрело на него.

— Ты почему вернулся? — стараясь говорить негромко и, как можно доброжелательнее, спросил человек с винтовкой.

— Я-а... я-а-а... — начал заикаться бродяга.

Человек с винтовкой достал из бокового кармана куртки фляжку с коньяком, протянул бродяге.

— На, хлебни, — сказал он, — и успокойся…

Бродяга схватил коньяк и одним жадным глотком осушил половину фляжки.

—Хорош, хорош, не увлекайся! — сердито сказал человек с винтовкой, вырывая у него фляжку.

Бродяга с минуту сидел, прикрыв глаза, и молчал, затем, не размеживая век, произнес еще не совсем четко, но уже понятно:

— Д-дай з-зак-курить…

Человек с винтовкой достал из кармана сигареты, протянул одну бродяге, затем подал ему зажигалку.

— На, кури, — сказал он.

Бродяга открыл глаза, грязной, дрожащей рукой взял сигарету, затем прикурил, глубоко затянулся, выпустил клуб дыма и снова, закрыв глаза, прислонился спиной к стене.

— Рассказывай, — человек с винтовкой легонько стукнул бродягу прикладом по согнутой ноге, — ну?..

— А? Что? — точно не понял тот. Части лица его, не заросшие волосами, слегка покраснели, глаза чуток осоловели. Нервное напряжение и страх явно проходили, но заменяло их, видимо, ленивое, пьяное безразличие алкоголика. Это было так же плохо, как и его недавний стресс.

— Рассказывай! — уже жестко произнес человек и угрожающе пнул его прикладом еще раз. — Почему ты вернулся, а не пошел со всеми, и кто тебя так перепугал?

— Не знаю, — сипло ответил бродяга. — Я ничего не знаю… На нас кто-то напал… Какие-то звери… Они рвали на куски всех подряд и жрали…

Человек с винтовкой на секунду опешил. Потом сплюнул на землю и с недоверием спросил:

— Ты случайно не до белочек допился?

— Нет, клянусь! Я был совсем тверезый! — зачастил бродяга  и даже чуток приподнялся на руку. — Я все видел сам… Они напали на нас и грызли всех подряд…

— Погоди тараторить! — прервал его человек с винтовкой. — Ты можешь рассказывать все по порядку?

— По порядку? — не понял бродяга. — Не знаю… Дай еще выпить, тогда, может, и смогу…

Человек с винтовкой внимательно посмотрел на бродягу. Тяга к выпивке явно побеждала в нем недавний ужас. Он выбросил докуренную сигарету и глаза его уже горели желанием выпить, с вожделением смотрели на фляжку.

— Нет, сначала ты все расскажешь, а потом, если заслужишь, получишь глоток…

— Ну, дай... — неожиданно жалобно загнусавил бродяга, но получив удар прикладом в бок, заткнулся, подобрал ноги, как-то вжался в себя и снова приник спиной к стене, точно хотел с нею слиться насовсем.

— Рассказывай, падла, как там все было! — зло сказал человек, снова угрожающе поднимая винтовку. — Иначе я тебе продырявлю башку!

— Я скажу, скажу, — засуетился бродяга, ерзая задницей по земляному полу. — Только не знаю с чего начать…

— Утром вы отвалили отсюда всей компанией, что было дальше?

— А ты откуда знаешь? — неожиданно проявил настороженный интерес бродяга.

— Откуда? От верблюда! — снова оборвал его человек. — Рассказывай дальше, говорю, и побыстрее…

— Ну шли мы, шли по этой просеке, не знаю, километра два или три протопали, и тут у меня живот скрутило. Я было в кусты, а Роня — ты Роню знаешь? — бродяга спросил так, будто спрашивал о всемирно известном деятеле и не допускал мысли о том, чтобы кто-то его не знал.

— Знаю, — зло сказал человек, снова приподнимая винтовку.

Бродяга уже не испуганно, скорее удивленно на секунду глянул на человека с винтовкой и, точно спохватившись, продолжил:

— Роня сказал: никому никуда не ходить, быть на месте, скоро, мол, придем, а здесь сходить с дороги опасно. Но животу же все это не расскажешь, из меня прет уже, а я все иду, еле ногами двигаю. Ну, улучил момент, когда Роня с кем-то другим ругался, и нырнул в кусты. Только присел, а тут началось это самое… — бродяга снова задрожал от страха. — Они выскочили невесть откуда и начали всех грызть. Наши орать, а они — молча. У меня из живота в один миг все вылетело, я тут же про него забыл — ноги в руки, да ветер в рожу…

— Кто «они»? — перебил его человек с винтовкой.

— Ты че, такой бестолковый, не понимаешь? Я же тебе говорю: звери.

— Какие звери?

— Обыкновенные, хищные. Большие и рыжие…

— Львы, что ли?

— Я их что рассматривал? Может, и львы. Только они больше на быков похожи, если бы те без рогов и с клыками…

— Ну?

— Что ну? Я и не помню, как тут очутился. — Он на минуту замолчал, потом тяжело перевел дух и сказал:

— Думаю, что пожрали они всех наших. И если б не мой живот?.. Это они таскали отсюда по ночам мужиков и баб и жрали. Сколько хороших телок пропало зря… Эх-х... — пожалел бродяга и протяжно всхлипнул, потом вдруг встрепенулся:

— Только здесь на ночь нельзя оставаться. И тебе тоже нельзя. Они придут, и тогда нам каюк, слышишь? И твой винтарь не поможет! Надо драпать отсюда, драпать!.. Только я не знаю куда,.. — и он вдруг заплакал, крупные слезы покатились по заросшим кудлатым щекам, он растер их кулаками и сквозь всхлипыванья попросил:

— Ну дай еще глоток, а-а?

Человек с винтовкой не знал, верить бродяге или нет, — все что он рассказывал было похоже и на правду, и на пьяные бредни, и на умышленное вранье с целью заполучить выпивку. Но такие слезы, такой ужас в глазах, такое отчаянное бегство? Не от Рониных же побоев? Он к ним наверняка привык. Если врет, то очень искусно, и надо было быть великим актером, чтоб так сыграть.

Он вытащил из кармана фляжку и протянул бродяге:

— Можешь допивать. Но будешь пьяным, убью…

Бродяга жадно схватил фляжку. В этот момент он был согласен на все…

 

2.

 Серафима Львовна не появлялась дней пять, и я уже начал думать, что наша первая встреча окажется и последней. За это время меня иногда вызывали на допрос — следователь как-то лениво, безынициативно  проводил дознание и, как бы нехотя, со скукой что-то записывал, — дело мое топталось на месте, и было похоже, что он просто тянет время. Мне предъявили обвинение, но в СИЗО почему-то не переводили, с прокуратурой не знакомили, а задавать «лишние» вопросы я остерегался — было видно, что это все неспроста и следователь чего-то выжидает. Хотя и теперь я ручаться не могу, что так я думал тогда, — может быть, обо всем догадался позже, когда все это уже завершилось…

В очередной раз меня привели в кабинет следователя и там я наконец увидел ее. Серафима Львовна мило изображала на лице усталость от тяжких забот, изящно покуривая толстенькую белую сигаретку, разговаривала с капитаном-следователем.

— Знаешь, Олег, кажется, есть выход, — тихим шепотом сразу сказала она мне, когда капитан, снова сославшись на дела, вышел из кабинета. — Кое-что наклевывается. И этот выход, по всему, будет у нас единственным,..

Мне тоже хотелось курить, но я ждал продолжения.

— Ну? — наконец спросила она, проявляя чуть заметное беспокойство.

— Что ну? — Иногда очень полезно выглядеть бестолковым.

— Что ты на это скажешь? — уже нетерпеливо спросила она.

— Я всегда за «выход», — покорно, но безучастно ответил я.

— А почему ты не спросишь «какой»? — широко улыбнулась она.

— Какой? — послушно спросил я.

— Ты что, плохо себя чувствуешь? — адвокат-ша посмотрела на меня с подозрением.

— Нормально, — я пожал плечами. — Сигарету можно?

— А-а, — поняла Серафима Львовна и придвинула ко мне пачку сигарет. — Забирай всю…

— Спасибо…

Я закурил, но дым почему-то сразу попал в глаз и я прищурился.

— Дело складывается так, — сказала она доверительно, — что шансов выиграть его в суде у нас с тобой никаких и, судя по всему, получишь ты на полную катушку. Понимаешь?

— Да. Вы уже это говорили. — Я понимал. Чего же тут не понять?

— Потому этот один-единственный выход, что у нас есть с тобой, состоит в том, чтобы  не дать довести дело до суда, то есть,  добиться или, скажем, как-то договориться, чтобы дело прикрыли до суда. Если же его сдадут в судопроизводство, тогда все окажется во сто крат сложнее. Ты понимаешь это?

Я кивнул, соображая, что ласки или уговоры именно такого типа женщин способны легко проникать в душу мужчины и заставлять их капитулировать.

— А что для этого нужно знаешь? — она пристально посмотрела на меня , и в ее глазах я заметил напряженность.

— Не совсем, — сказал я, хотя уже все прекрасно понимал, но мне хотелось услышать от нее не хитрые, смахивающие на деловые намеки, слова, а конкретные предложения, и потому я тянул время.

— Деньги нужны, деньги, — сказала Серафима Львовна несколько раздраженно и довольно резко, словно поражаясь моей недогадливости. — Как у тебя на этот счет?

— Да так, кое-что есть... — невесело ответил я, думая: «Какие нудные разговоры. Деньги я тебе все равно отдам, не переживай, но лучше бы нам с тобой перепихнуться, прямо здесь, на этом следовательском столе.» — Я посмотрел на сильно потертый лак поверхности стола.  — « Наверное, не одна женская попка на нем лежала. Почему бы еще одной не полежать?»

— Ты что? — спросила адвокат-ша и как-то странно, словно угадывая мои мысли, посмотрела на меня и на несколько секунд растерянно притихла.

— Ничего... — вздрогнул я. — Все в порядке.

— Я уже веду предварительные переговоры, — еще раз пристально и даже как-то подозрительно посмотрев на меня, уже спокойно продолжила Серафима Львовна. — Нужно лишь твое принципиальное согласие.

— Я согласен! — с бодрой готовностью ответил я, точно она в самом деле предложила мне прямо тут, на следовательском столе, немедленно перепихнуться.

— Ну тогда все будет проще, — На ее лице засветилась улыбка, от которой все во мне потянулось к ней. — Тогда я действую дальше. Лады?

— Лады. А сколько надо? — осторожно поинтересовался я.

— Этого я пока не знаю. Все зависит от того, как я сумею договориться. Ты же понимаешь, интересы клиента для меня самое главное, потому буду стараться выйти на минимум. Когда договорюсь, сразу сообщу...

Я снова кивнул.

— Скажи, — продолжала она, — кто-нибудь из твоих родственников или друзей сможет привезти деньги сюда?

— Нет, — сказал я. — Только я сам.

Она на несколько секунд задумалась. Потом тихо произнесла:

— Это будет сложнее… Новые проблемы… Но что-нибудь придумаем... — Она поднялась из-за стола. — А сейчас пока иди отдыхай, дружок…

«Хороший отдых, тебе бы такой,» — совсем без злобы подумал я и улыбнулся.

Мы снова расстались друзьями. Только какими, не знаю…

 

3.

 И вот я еду домой. Адвокат-ша сумела договориться с ментами. Хотя все было больше похоже на то, что договориться ей надо было только со мной. Меня отпустили на две недели с условием, что в течение этих двух недель я должен буду привезти в Волгоград сто лимонов и передать их Серафиме. Мне даже вернули мою машину, хотя, как я думаю, на время. И дали денег на дорогу. Но если я не выполню этих условий, меня все равно поймают и тогда припаяют еще побег. И все уже будет безвозвратно. Кому и сколько должна была передать адвокат-ша — для меня, разумеется, было темным лесом.

В общем, пугали по полной…

Когда она объявила мне о ста миллионах, я обалдело уставился на нее и тут же мысленно стал подсчитывать свои ресурсы. Выходило совсем кисло. Обалдел я не столько от запрошенной суммы, сколько от ментовских аппетитов. «Не хило», — тоскливо подумал я и стал смотреть в окно. Серафима все поняла по-своему.

— Это не так уж много, — ободряюще сказала она. — Всего-то десять миллионов за каждый год тюрьмы. Поверь, десять лет свободы стоят этого. Это, как минимум, срок может быть и больше. Кроме того, наличие судимости в дальнейшем сильно будет мешать в жизни…

Я почесал затылок. Вот и все. Это ее «не так уж много» сжирало все мои миллионерские запасы, которые еще нужно было извлечь из временного пользования многочисленных друзей. Задачка светила нелегкая.

— Ну что? — уже с легким вызовом и с затаенной обидой на мою недооценку ее титанических и, наверное, героических усилий спросила Серафима.

Я снова почесал затылок. А что было делать? Тюремная перспектива естественно радовать меня не могла. Они просто знали, что у меня есть деньги и что я соглашусь на их предложение. И сам я тоже знал. Они просто изымали у меня мои деньги. Наверное, за мою жадность и непонимание сложившейся ситуации на фоне новой жизни. А жадность фраера губит. Только кто же все-таки изымает? Вот в чем вопрос и он меня сильно интересует! И с этим мне еще предстояло разобраться, но ради этого нужно было отдать сто миллионов.

Серафима провожала меня в дорогу, как любимого мужчину. Позже я узнал, что она была замужем за таким же, как и  она, адвокатом, Зебер — это фамилия ее мужа, — не то немца, не то еврея. Но сейчас ее поведение отметало все намеки на замужество, и мне было приятно хотя бы временно чувствовать себя любимым мужчиной такой классной женщины.

— Смотри, не подведи меня, Олег, — ворковала она, укладывая в машину сумку с собственноручно приготовленной провизией на дорогу. — Я очень на тебя надеюсь… Я жду…

А мне слышалось, точнее, хотелось слышать: «Смотри не найди себе дома другую кралечку… Я очень надеюсь… Я жду, сгорая от любви». Впрочем, все это были лишь мои дурацкие фантазии на почве длительной изоляции от дамского общества, подогретые женским обаянием Серафимы Львовны…

— Я похож на предателя? — улыбаясь, спрашивал я у нее, а сам думал: «Ну как же мне тебя трахнуть?». Я уже смирился с тем, что мне предстояло отдать ей сто лимонов, но мне была нужна за них хоть какая-нибудь компенсация.

Вот такие мысли могут приходить в голову человека даже в момент строгих финансовых договоренностей, но на радостях по поводу отбытия домой из столь всеми чтимого учреждения.

— Нет, но ты чудик… — смеялась она, но чувствовалось, что ей все-таки тревожно.

В общем, она была довольна, а мне нравилось ее дразнить полунамеками.

Только дела мне предстояли совсем не веселые…

 

4.

— Шурин, я же тебе говорил!

Что за дурацкая манера у Жбана! Говорил! Говорил! Я сам знаю, что говорил, только зачем мне это сейчас?

За окном сиреневеет теплый сентябрьский вечер, когда кажется, что свет четко слоится от полос тьмы и при этом слышен беззвучный  шелест падающих листьев. Мы снова сидим в каптерке Пашиной мастерской за бутылкой «Гжелки», вкус которой я, кажется, за последние дни забыл напрочь, и обсуждаем мое прибытие. По этому поводу Жбан очень щедр и накрывает довольно приличный стол…

...Домой я приезжаю поздно, около двух часов ночи. Осторожно, точно боясь быть пойманным, пробираюсь к себе в квартиру и сразу звоню Лиз. И тут же получаю очередное разочарование. Сонным голосом она подытоживает:

— Это ты…

— Я…

— Поздравляю с прибытием, — равнодушно произносит она.

Да… Тепла от нее добиться, все равно, что в январе выпросить у эскимоса клубники. Я порой подозреваю, что всякое выражение радости по поводу кого-то и проявление теплых чувств вслух она считает чем-то постыдным, унижающим  ее достоинство.

Через небольшую паузу она спрашивает:

— И что ты хочешь?

— Я сильно хочу тебя видеть! Приехать? — с затаенной надеждой спрашиваю я.

— А я ужасно хочу спать, — говорит она и, кажется, зевает. — Давай завтра, а-а?

Сон — это самое любимое занятие Лиз. Мне кажется, что не будь у нее каких-то обязанностей по жизни и некоторых, требующих времени, естественных потребностей, она бы непрерывно спала. Уговаривать ее бесполезно.

— Завтра так завтра! — с долей грубости говорю я и кладу трубку на аппарат.

Я уверен, грубость моя нисколько не заденет Лиз, — она ее просто не заметит в такой ситуации и уже, буквально через полминуты после нашего разговора будет спокойно и сладко спать.

Но ее «завтра» означает только «завтра вечером» и потому утром, едва умывшись и выпив чашку пустого кофе, я мчусь к Жбану в мастерскую. Мне просто необходимо, прежде чем начинать действовать, обсудить случившееся с кем-то из близких людей. Самая лучшая кандидатура для этого, конечно же, Паша Жбан.

Однако, Жбана на месте не оказывается и никто из мастеровых не знает, где можно его найти. Я звоню ему домой и получаю в ответ длинные гудки. Остается только ждать.

Я забираюсь в его каптерку, устраиваюсь на топчане — добирать потерянные в ночной дороге часы сна…

Жбан является в пятом часу вечера, когда солнце уже начинает склоняться к горизонту.

— О, привет! — удивленно говорит он, и мы обнимаемся.

— Где пропадал? — спрашивает он и мы садимся за стол.

— Ты угощать меня будешь?

— Сейчас организуем. Сашок, — Паша зовет мальчишку-подмастерье, своего племянника, — слетай в магазин…

Он дает Сашку деньги, и тот уходит.

— Я кое-что слышал, — говорит Паша. Он встает, подходит к шкафчику на стене, начинает привычно доставать из него стаканы, тарелки, — но не слишком верил. Пытались с пацанами что-нибудь выяснить и тебя разыскать, но все без пользы дела. Я ведь один знал, куда ты поехал. Потому и не верил в то, что ты не влип.

Я достаю пачку сигарет, закуриваю, пачку бросаю на стол.

— Так ты все-таки вляпался? — спрашивает Паша, закрывая шкафчик.

Я молча киваю.

— Я же тебе говорил,.. — продолжает Жбан и тоже закуривает.

— Паш, — перебиваю я его, — я не мог не вляпаться. И знаешь почему?

Жбан пожимает плечами.

— Я все это вполне конкретно предполагал…

— Меня подставили. Элементарно подставили. Чтобы забрать деньги. И знаешь кто?

— Не знаю. — Жбан не хочет принимать тон моего разговора.

— Ну может, тебе хоть это интересно?

— Может, и интересно…

— Наш общий друг Авто.

— Автондил? — удивленно переспрашивает Жбан.

— Да! Он, любезный. Вернее, все началось с него и он помог своим корешам меня подставить, опираясь, так сказать, на наши дружеские отношения.

— Я же говорил…

— Жбан, заткнись! Для меня такое между друзьями — полный завал, секешь? Я всегда верю друзьям. А тут, как только концы в руки возьмешь, так все и связывается. Ты помнишь того хмыря — хранителя?

— Да.

— Вот тогда все пошло и поехало. Сначала Авто, потом этот урод с золотой цепью, казах с калмыцкими глазами или наоборот, — калмык с казахскими глазами, а кончилось все ментами. Нравится тебе такая пестрая ленточка?

Жбан молча полощет стаканы под краном. Лицо его выражает какую-то серую тоску.

—Что за помесь казаха с калмыком? — наконец, спрашивает он, присаживаясь к столу.

— Курьер. Он привез товар. Бабки получил и преспокойненько слинял. Будто и ментов на свете нет совсем. Для него. А для меня? Меня взяли через пару минут после его отбытия. Смешно, не правда ли? — Мне хочется смеяться, но голос мой выдает злость.

— Ты во всем уверен? — вяло спрашивает Паша.

— Не на все сто, конечно, но на девяносто пять потянет. — Я давлю окурок в консервной банке, которую Жбан приспосабливает под пепельницу. — У меня теперь серьезная ситуация. Оч-чень серьезная, понимаешь? Через две недели, а точнее, уже через двенадцать дней, мне нужно привезти и отдать моей защитнице, — я делаю вымученное ударение на слове «защитнице», — бабки, всего-то на всего — сто лимонов. Секешь? Тогда меня отпустят насовсем.

Жбан только присвистывает.

Приходит Сашок с большой полиэтиленовой сумкой, выкладывает на стол водку, колбасу, помидоры и еще что-то. Сейчас мне все равно, что есть и что пить — меня одолевает какая-то мрачная досада на всех сразу, но особенно, почему-то на Лиз, которая уже целый день подспудно, но непрерывно торчит в у меня голове, и я периодически испытываю острое желание как-нибудь ее обозвать — хотя бы мысленно, но главное, пообиднее.

Сашок уходит, а Паша начинает накрывать на стол. Он молча режет колбасу, вяленую рыбу, помидоры, а я тоже беззвучно наблюдаю за ним. Надо что-то говорить, но что именно — мы не знаем оба. Все слова вдруг становятся мелочными, пошлыми и бесполезными.

Наконец, Жбан заканчивает свои маневры с кухонным ножом и наливает рюмки.

— За прибытие! — говорит он, поднимая свою.

— За крепкое пребывание на этом месте! — в тон ему отвечаю я.

«Гжелка» быстро и благоприятно действует на меня. В желудке теплеет, а душа как бы проясняется. Перспективы руками не ухватишь, они на вид неприятны, но не безнадежны. Повторное движение с нуля тяжело, как неподъемный груз, но неизбежно из-за своей бетонной реальности.

— Ну и что ты на это думаешь? — спрашивает Жбан, наливая по второй рюмке.

— Думаю, что выкручусь, — отвечаю я уже гораздо бодрее.

Мы чокаемся еще раз и выпиваем водку. Жбан морщится, выдыхает воздух, потом произносит придавлено:

— Шурин, плохо то, что я помочь тебе, наверное, ничем не смогу. У меня тоже неприятности и тоже финансовые. Оштрафовали меня и, как я думаю, ни за что, ни про что...

— Кто же это так постарался? — спрашиваю я с недоумением, зная, что Жбанову мастерскую, благодаря поддержке Автондила, никто, даже кто-нибудь из сверхжадных и сверхнахальных ментов или налоговиков, не трогает, не говоря уже о санитарных врачах и других «государственных контролерах».

— Налоговая нежданно-негаданно устроила проверку, — говорит Жбан, прикурив сигарету. — Представляешь, первый раз за все время решили проверить. Она сходу выложила мне: «Я к вам пришла конкретно за штрафом. Поэтому лучше сразу пойдем по минимуму».

— Кто «она»?

— Инспекторша из налоговой. Маленькая такая, симпатичная, но хроменькая. И добрая в разговоре.

— И сколько же этот минимум?

— Пятнадцать лимонов. Она сказала, что это пустяки, совсем незначительная сумма.

— Да, копейки!

Я длинно свищу. Это при Пашиных-то оборотах! Для них копейки то, что люди зарабатывают месяцами.

— Еще она сказала мне по секрету, что ее прислали именно за штрафом,  и если я буду упираться и не подпишу акт, то ее не поймут у них в инспекции, — тогда пришлют сюда других проверяющих, и штраф может свободно вырасти лимонов на сорок против прежнего.

— И ты подписал акт?

— А что мне оставалось делать? — разводит руками Жбан. — Ждать полсотни лимонов?

— Почему не поехал к Автондилу?

— Ездил. Его козлы сказали, что он умотал по каким-то делам на родину и когда вернется неизвестно.

— Паша, — говорю я, уже смеясь, — наливай по третьей! Все мы дураки по этой жизни, только каждый по-своему. Пьем за нас, дураков!

— Когда понимаешь, что ты дурак, значит, не все потеряно, — в тон мне отвечает Паша.

Я смотрю на часы. Лиз уже заканчивает работу и сейчас уже, наверное, двигается по направлению к своему дому. Хотя угадать, когда она туда «придвинется», как всегда невозможно.

— Мне пора, — говорю я Жбану. — Завтра с утра заскочу…

 

Глава десятая

ЛИЗ

 

1.

Часа через два он услышал голоса людей, потом где-то неподалеку залаяла собака.

Совершенно пьяный бродяга все еще спал внизу, а он опять лежал на своем месте на втором этаже здания и думал о том, как ему поступить дальше. Ситуация складывалась неоднозначная. С одной стороны, появился нежелательный свидетель, который теперь знал о его пребывании здесь, с другой  — пришло понимание того факта, что здесь происходит что-то особенное, скрытое от посторонних глаз и поэтому внешне таинственное, пока еще не выясненное до конца, которое окончательно снимает всякие гарантии его собственной безопасности, потому что в любую минуту ситуация может кардинально измениться.

Человек поднялся, подошел к окну и вдруг увидел на просеке, выходящей из леса, трех человек, вокруг которых бегала большая кавказская овчарка. Они направлялись в сторону дома и шли сюда, наверняка, не с добром. Чтобы перестрелять их отсюда, со второго этажа, человеку с винтовкой потребовалось бы всего полминуты, но кто бы мог сейчас поручиться перед ним, что их всего только трое, что следом не идут другие, кто бы мог объяснить ему их истинные намерения по отношению к нему самому, и, вообще, какую угрозу они несут ему на самом деле. Человек, скрежетнув зубами,  опустил винтовку.

Двое мужчин на поляне были одеты в камуфляжную форму без погон, в руках они сжимали винтовки или охотничьи карабины, — он сразу не разобрал что именно, — а третьего, плохо одетого, но молодого и сильного, он сразу узнал. Узнал так быстро, что даже не поверил сначала своим глазам. И сказал себе вполголоса:

— Ух ты! Ну надо же! Жив, хотя вроде этого не может быть!.. Значит, не всех жрали эти звери… Привел, сука…

И побежал по проваленной лестнице вниз.

Бродяга храпел там же, где он его оставил. Человек схватил его за плечо, посадил на пол и, прислонив спиной к стене, начал трясти:

— Просыпайся ты, скотина…

Бродяга только закатывал глаза и мычал. Тогда человек с винтовкой стал бить его ладонью по щекам. После третьего хлесткого шлепка бродяга открыл глаза и, увидев занесенную над собой руку для следующего удара, собрался завопить, но человек с винтовкой быстро приложил палец к губам и тихо произнес:

— Тс-с… Тихо или убью…

Бродяга все понял мгновенно, он подтянул свой зад ближе к стене и стал озираться по сторонам — глаза его снова заполнились страхом.

— Бегом за мной! — скомандовал человек с винтовкой, — наверх!

Они быстро поднялись на второй этаж, и человек с винтовкой еще раз выглянул в окно. Люди на поляне уже подходили к дому, впереди зигзагами бегала собака.

Человек подхватил свой рюкзак и кинулся на чердак, подталкивая винтовкой перед собой бродягу:

— Давай... давай... быстрее…

На чердаке он быстро перебежал к слуховому окну и вновь осмотрелся. Окно выходило на озеро, и из него никого не было видно.

— Давай на крышу! — приказал он бродяге.

Тот, казалось, уже понял все сам и потому только мычал и опасливо кряхтел, выбираясь на покатый склон кровли. Он чуть было не свалился на крутизне старой черепичной кровли, но удержался и на четвереньках пополз к коньку. Человек последовал за бродягой, балансируя рюкзаком в одной руке и винтовкой в другой. Они спрятались за дальней трубой, и человек приготовил винтовку к бою.

 — Ты чего? — едва отдышавшись, шепотом спросил бродяга.

— Там на поляне люди. Вооруженные…

— Это за мной, — встрепенулся бродяга, и глаза его стали скулящими. — Это меня они ищут…

— Кто они?

— Они... меня... — продолжал исступленно твердить бродяга.

— С чего ты взял? — грубо спросил человек с винтовкой.

— А кого же еще? — недоуменным шепотом спросил бродяга. — Не тебя же?

— А может, меня?

Бродяга торопливо осмотрел его с головы до ног, потом перевел взгляд на винтовку, рюкзак и вдруг вскочил на ноги:

— Может, и тебя.. тебя точно…

Он готов был немедленно сорваться и бежать.

— Тихо, — сказал человек с винтовкой. — И садись. Иначе, если я тебе сейчас кое-что скажу, ты свалишься с крыши…

— Чево-о? — приблатненно протянул бродяга, но все-таки присел.

— Знаешь, кто привел сюда этих, вооруженных?

— Кто?

— Предводитель твой, Роня — по-моему, так вы его кликали.

— Врешь! — не поверил бродяга. — Его звери разорвали, сам видел.

— Я, думаю, скоро ты увидишь его другим. Живым и невредимым. И он точно ищет тебя.

— Не тащи фуфло, — не желая сдаваться, прохрипел бродяга. На его грязных, заросших щеках проступила бледность, глаза опять заполнились ужасом.

— Тихо, — снова прошептал человек и поднял винтовку. Собака лаяла уже рядом с домом. Он осторожно выглянул из-за трубы и стал наблюдать за слуховым окном…

 

2.

Я поехал к Лиз.

Конечно, можно было позвонить от Паши и договориться о встрече заранее, но я этого давно уже не делал как бы в отместку только по той причине, что сама Лиз звонить мне просто-напросто забывала. Я вообще был уверен, что она, в мое отсутствие не помнит о моем существовании и вспоминает обо мне только, когда я появляюсь у нее на глазах или, когда я ей срочно требуюсь по какому-нибудь ее делу, или ей нужно было что-то получить от меня. Тогда она звонила очень настойчиво и разыскивала меня, где угодно. Первое время нашего знакомства я звонил ей часто, порой — по пустякам, просто так, чтобы лишний раз с ней пообщаться, но постоянно слыша в трубке ее недовольный голос, звонить стал реже, потом, без причины — и вовсе перестал, а в особо важные моменты наших отношений не звонил специально. Меня почему-то зло брало на такую ситуацию: Лиз сумела поставить все между нами так, что главными для нас обоих были только ее потребности, мои проблемы как бы сами собой отодвигались на второй план и даже не требовали обсуждения, — здесь Лиз была совершенно безразлична и мне почему-то приходилось с этим мириться.

Лиз, конечно же, дома не было, хотя прошел уже час с момента окончания ее рабочего времени. У меня был ключ от ее квартиры, я прошел в комнату, включил телевизор и сел в кресло — ждать. Сколько времени придется так сидеть — неизвестно, но для меня такое ожидание в общем-то было привычным и другого для меня ничего не оставалось.

Через час заклацал ключ в замке входной двери, и я выскочил в прихожую. На пороге появилась Лиз с сумкой в руках.

— Привет! — сказал я.

Лиз демонстративно поставила сумку на пол, молча и, как бы в мое отсутствие, сняла пальто, повесила его в шкаф, затем сняла сапоги и так же молча ушла в ванную. Лицо ее стало непроницаемым и сердитым.

Я хорошо знал эти бзыки Лиз. Виновником чего-то, что не нравилось Лиз, и что она могла бы придумать, конечно же, был я, но на самом деле они сразу же отвергали набор моих вопросов к самой Лиз, типа «где ты была?» или «почему задержалась?».

Я вернулся в комнату, снова уселся в кресло и стал терпеливо ждать. Мне очень хотелось ей все рассказать о поездке, моем неудачном бизнесе и о моих отношениях с волгоградскими и прочими ментами, но я уже не знал, стоит ли это делать.

Лиз гремела чем-то на кухне, но в комнате не появлялась. У нее была привычка переодеваться в домашнюю одежду на застекленной лоджии, но для этого нужно было пройти через комнату, однако, Лиз не шла.

Я прошел на кухню, сел за столик. Лиз уже успела переодеться, видимо, в ванной, и теперь мыла какую-то посуду под краном.

— Хорошо же ты меня встречаешь... — начал я, напряженно глядя на нее.

Лиз молча терла тарелку, стоя ко мне спиной. Я подошел сзади и мягко обнял ее за плечи. Лиз резко дернулась и отскочила в сторону с посудной мочалкой в руке. Глаза ее сверкали, и, казалось, она испытывает нестерпимое желание врезать мне этой мочалкой.

Но я  тоже начинал злиться.

— Хорошо, — сказал я. — Раз так, я ухожу…

Лиз молчала.

Уже открывая входную дверь, я услышал ее голос из кухни:

— Подожди!

Я остановился, прикрыл дверь.

— Ты исчез на три недели, — сказала Лиз, появляясь в прихожей с мочалкой в руке, — и хочешь, чтобы здесь тебе устраивали пышные приемы?

— На две,.. — поправил ее я.

Я был уверен, она не считала дни.

— Пусть на две, какая разница! Вообще, — исчез! Не появлялся, не звонил, — потому что я для тебя ничего не значу! А можно было бы позвонить, хотя бы ради приличия!? — Лиз почти кричала, голос ее стал резким и снова каким-то скрипучим.

— Не мог я позвонить, — пытаясь оставаться спокойным, ответил я.

— Не верю! Врешь! — уже кричала Лиз. — Сейчас можно позвонить даже с Луны!

Она, конечно, страшно разозлилась. Но если посмотреть на все это хорошенько, то не очень, — главного-то она добилась: она как бы и ничего не спрашивала обо мне, подчеркивая свое безразличие к моим поступкам и проблемам, но самое важное, — теперь все любые мои встречные вопросы исчезали как бы сами по себе. А больше всего Лиз не любила те мои вопросы, отвечать на которые нужно было конкретно.

— Там, где я был, хуже чем на Луне, — сказал я мрачно, понимая, что Лиз по-прежнему интересует только ее собственное, сильно задетое самолюбие, а не то, что могло приключиться со мной.

— За две недели вполне можно было замуж выйти, — сбавив силу голоса, утвердительным тоном, который должен был меня основательно перепугать, произнесла Лиз и посмотрела на меня почти торжествующе.

— Что же помешало? — насмешливо спросил я. Мне хотелось еще спросить, что же помешало ей выйти замуж, вообще, за последние восемь лет, но не стоит ввязываться в подобные разговоры с женщинами, которые считают себя самыми неотразимыми и достойными, очень желают, но никак не могут выйти замуж, и потому я не спросил ничего.

Лиз еще раз посмотрела на меня и, промолчав, ушла на кухню.

— Я ухожу! — крикнул я, открывая входную дверь. — Пока…

Дальше последовала такая напутственная фраза Лиз, которую даже я, не очень вежливый мужчина, решился бы повторить только в кругу определенных лиц.

— Не понял? — я вдруг начал заводиться.

В ответ повеяло напряженным молчанием.

Я выскочил из квартиры Лиз с твердым намерением больше никогда в нее не возвращаться…

 

3.

А через два дня я совершенно случайно выловил Автондила.

Я проезжал мимо авторынка и возле одного из павильонов по продаже новых и подержанных машин заметил его «девяносто девятую».

Я затормозил, припарковал свою «девятку» чуть позади его машины и стал ждать. Важно было уловить момент его появления и поставить перед фактом своего присутствия, — гоняться потом за ним по городу было бессмысленно и бесполезно, — опытный нелегал он тут же бы обнаружил преследование и сумел бы смыться.

Он вышел из павильона в сопровождении двух своих соотечественников-телохранителей и по тому, как за ними услужливо семенил продавец или менеджер с бэйджиком на груди, я понял, что Автондил имеет в этом павильоне свои интересы — теперь я бы совсем не удивился, если бы он оказался здесь полным хозяином.

Я был настроен миролюбиво.

Вышел из машины, окликнул его.

— Авто, привет, братан!

Он посмотрел на меня, и я заметил напряжение в его глазах, хотя лицо расплылось в широчайшей улыбке. Оба грузина тут же слегка выдвинулись вперед.

— Привет, братан, — Авто только протянул руку, обмениваться приблатненными сицилийскими поцелуйчиками вопреки обычаю он не стал. — Куда ты пропал?

— Я думаю, тебе известно, где я был, — несколько замедленно произнес я.

— Авто фуфло гнать не будет, — он сделал слегка обиженный вид, но настолько фальшивый, что даже ребенок не смог бы ему поверить, — если Авто спрашивает, значит, он не знает.

Но я видел: он все знает, но темнит.

— Давай отойдем в сторонку, — сказал я. — На пару слов, базар есть.

Автондил посмотрел на часы и сделал очень озабоченное спешкой лицо, но как бы сдаваясь в знак уважения к нашей и вообще к мужской дружбе, показал рукой в сторону моей машины.

— Идем…

Мы отошли в сторону, и я предложил ему сигарету. Грузины остались на месте, продавец исчез в павильоне, и я был уверен, он наблюдает за нами и, вполне может быть, через оптический прицел. Все здесь пахло криминалом и постоянными разборками, поэтому всегда меры принимались соответствующие.

Закурили.

— Авто, я подзалетел  на порошке.

Автондил с минуту молчал, как бы обдумывая новую для него информацию, потом глубоко затянулся сигаретным дымом, спросил четко произнося слова и уже с нотками злобы в голосе:

— Что ты от меня хочешь? Ты считаешь меня виноватым в том, что ты залетел?

Он пошел в лоб, и это слегка обескуражило меня. Я думал, он сначала поинтересуется на сколько я влетел, потом начнет фальшиво охать и ахать, как бы сожалеть и сочувствовать. Он бы сочувствовал, а я начинал бы злиться и ловить его на словах — за то, чем бы это все могло кончиться, я бы не поручился. Но здесь не могло быть места бабским причитаниям и фальшивым переживаниям по поводу потерь, деньги были довольно большие и спрос за них или мог быть, или быть не мог.

— Я хотел бы знать твое мнение об этом, — ответил я на его вопрос.

— Это, братан, рисковое дело, ты не ребенок, сам понимаешь. Кто может поручиться?

— Тебе не интересно, на сколько я влетел?

— Какая разница? Влетают всегда на много.

— Там была подстава, Авто, подстава, чтобы опустить меня на бабки, — сказал я. — На двести лимонов. И ты об этом должен знать, Авто.

— Клянусь мамой, я ничего не знал. Но если хочешь, попробую что-нибудь узнать, — он снова посмотрел на часы. — А теперь извини, братан, очень спешу. На днях забегай ко мне, я сейчас всегда на месте…

— Подожди еще минутку, — я постарался вложить в голос максимум настойчивости, хотя с Автондилом это совершенно бесполезно.

— Что? — насторожился Автондил. Его черные глаза недобро блеснули.

— Как мне найти Гену Хомяка? Он  от тебя пришел.

— Он не от меня пришел, — сказал Автондил. —  Это я тебе дело через него нашел. И в том, что ты не въехал в него, виноваты обстоятельства, да и ты сам. Поэтому Хомяка тебе не надо искать — ничего это тебе, кроме неприятностей, не даст. Как друга хочу предупредить: для тебя это просто опасно, там совсем другие расклады вертятся.

— Спасибо за дружеское предупреждение, — усмехнулся я, — но как-нибудь сам разберусь.

— Твои проблемы, — равнодушно сказал Автондил.

— Авто, последний вопрос: скажи, — спросил я уже более дружелюбно, — чего это на Жбана стали наезжать: налоговая, менты, санэпидстанция — все, кому не лень. Раньше его не трогали, и нам казалось, что ты нам помогал. А теперь штрафы, штрафы, всякие проверки, его что, разорить хотят?

— Меня в городе неделю не было. Может, что и произошло. Попробую что-нибудь выяснить. Только на меня ты зря ссылаешься, я никогда Жбана не крышевал.

Я не верил ему и мне хотелось сказать: «хоть Пашу не трогайте, имейте совесть. Он же работяга, все своими мозолями добывает», но я, хотя и чувствовал всю безнадежность своей просьбы, все же попросил:

— Помоги Жбану, его просто разорят и все…

Автондил уже совсем успокоился и теперь улыбался. Нет, стрелять я в него за двести лимонов не буду. Пока… Он протянул мне руку и сказал:

— Я, конечно, не Господь Бог и даже не мэр вашего славного города. Но попробую что-то сделать для твоего друга. Он нормальный пацан, надо ему помочь. А теперь прощай, братан…

Я смотрел, как он идет к своей машине под защиту ломовых соотечественников и опять понимал, что не верю ни одному его слову. Вот только кто он: лиса, волк или трусливый заяц, вырядившийся в тигриную шкуру —  этого я еще определить не мог. Но сделать это я был обязан…

Авто с братанами уехал. А я постоял еще пару минут, разглядывая стеклянный павильон и думая о том, что сделал сегодня еще одно маленькое открытие в своих отношениях с людьми в современной жизни…

Потом сел в машину и поехал к Жбану…

 

4.

Дни летят быстро, а требуемой суммы все еще нет. Вот теперь я по-настоящему чувствую, чем оборачивается широкая дружеская щедрость по отношению к тем, кто умеет для собственной выгоды в нужный момент прикинуться преданным другом, — а таких у меня в период «моего процветания» завелось великое множество, и что такое неумение правильно обращаться с большими деньгами. Практически каждый мой «друг» основательно безденежен и в это смутное время ожесточенной дележки национальных богатств стоит где-то в задних рядах, и потому я часто слышу просьбы: «Шурин, дело верное, не хватает бабок, займи, ну всего-то на пару месяцев, чего тебе стоит?». Я уже чувствую дистанцию между собой и просителем, она приятно щекочет мое самолюбие, причисляет меня к рангу людей, которые «не просто так, и что-то могут», какое-то время я как бы колеблюсь принять нужное просителю решение, уже думая: «А что? Один хрен бабки лежат без пользы…» и вроде бы с трудом соглашаюсь, тем самым еще раз поднимая свой авторитет. Самое страшное среди наших пацанов прослыть жадным: на деньги, на удачу, на любую вещь — которые все они связывают в один тугой узел, — почти каждый из них на все сто уверен, что мне просто сильно везет, что без везения никогда никаких бабок не ухватишь и доказать кому-то, что кроме «удачи» нужна еще и «пахота», практически невозможно. Время пришло такое, время не ума и труда, а «попадания в струю», и мысли в головах наших парней точно ему соответствуют.

И я соглашаюсь одолжить денег, ставя непременные условие: «Вернешь по первому требованию», и, естественно, получаю самые горячие и твердые «гарантии».

Вот под эти «гарантии» я и раздал довольно приличную сумму, которой сейчас очень не достает.

— Жбан, — говорю, входя в бокс Пашиной мастерской. — сегодня уже девятый день, а у меня не хватает двадцати лимонов.

Паша высвобождает свое квадратное тело из-под капота «девятки», протягивает мне для пожатия локоть руки с промасленной ладонью.

— Привет, — говорит он. — Ты с порога о деле.

Низкое осеннее солнце через ворота бокса бьет ему в глаза, и он щурится, глядя на меня.

 — Привет, — отвечаю я, пожимая Пашин локоть. — Дела хреновые. Не могу собрать долги. Только трое вернули и то небольшие суммы. Каждый обещает «завтра», и завтра уже начинает от меня прятаться.

Конечно, вряд ли кто из наших друзей знает, зачем мне так срочно требуются деньги, скоре всего мысли у них всего лишь о «новой афере везучего дружбана» или о «спросе для порядка», но с этим можно и подождать, когда кругом столько своих трудностей и проблем — каждого из должников, если не пугают, то сильно тревожат мои претензии к выполнению «гарантий», которых, естественно, никто выполнять не собирается.

Жбан достает сигарету из пачки, что лежит на крыше машины, не спеша закуривает, потом произносит задумчиво, как бы осмысливая сложившуюся ситуацию:

— Знаешь, Шурин, я теперь понял, как и кто становится богатым человеком. Это совсем не те, кто много зарабатывает или ворует, или как-то еще добывает большие деньги. Богатым становится тот, кто никогда не занимает ни у кого денег, а главное, сам никому не дает в долг ни копейки. В первом случае ты в любой момент можешь остаться голым, потому что у тебя потребуют долг, который ты еще не заработал, во втором — ты, наверняка, останешься голым, потому что никогда не сможешь собрать свои бабки, которые ты отдал под мнимые проекты безденежных людей. Они в большинстве своем честные люди, но не способные делать бабки, и потому их у них просто нет. Такие люди отдают долги, делая новые, и все зависит от того, смогут ли они опять занять. А у кого им сейчас занимать? У кого из наших парней сейчас есть деньги?

— Жбан, все ты правильно говоришь, хреново то, что прозрел ты так поздно и не сказал мне об этом вовремя, — с досадой отзываюсь я на его монолог, тоже прикуривая сигарету.

— Я сам такой же, как ты и как все, — говорит Паша спокойно. Он садится на скамейку у стены, прислоняется спиной к синему кафелю. — Мы все такие: пока шишек не набьем, ничему не научимся. Мы очень привыкли считать только свою зарплату и то, не думая, хватит ли ее до следующей, но мы всегда были уверены, что она будет обязательно. Сейчас все по-другому. С деньгами нужно обращаться осторожно и, главное, уметь это делать.

— Получается, что во всем виноват я сам.

— А кто же? — все так же спокойно произносит Паша и выбрасывает окурок в железный ящик с мусором. — Искать виноватых на стороне — занятие глупое и бесполезное. Сейчас нужно думать, как выйти из положения. Сколько дней у тебя осталось?

— Пока еще шесть, — отвечаю я. — Но это если считать сегодняшний день и день дороги. А полных только четыре…

— Единственно чем реально я могу тебе помочь, если не соберешь нужную сумму, — задумчиво говорит Жбан, — это заложить или продать мастерскую. Больше у меня ничего нет…

— Жбан, ты с ума сошел! — вскакиваю я со своего места и начинаю ходить по боксу. — Это исключено…

— Ведь мы же друзья, — чуточку смущенно улыбается Жбан. — Я же запарюсь десяток лет таскать тебе передачи…

Он встает со скамейки и опять идет к машине, засовывает голову под капот. Через полминуты вновь выпрямляется и говорит уже серьезно, с долей досадной уверенности в голосе:

— Все равно мне не дадут работать нормально, я это знаю, ливером чувствую…

— Откуда это? — спрашиваю я, хотя очень догадываюсь «откуда».

— Есть такое мнение, — отвечает Паша и вновь скрывается под капотом.

— Не ссы, Жбан, мы еще прорвемся и свое возьмем, — стараясь внушить уверенность не только ему, но и себе, говорю я, затем хлопаю его по плечу и выхожу из бокса.

На улице, натянув над городом чистое голубое небо, сияет яркий октябрьский день, и можно было бы вполне радоваться всему, что тебя окружает, если бы не знание того, что вскоре последует за этой солнечной осенней радостью, мимолетной и непрочной, как сама жизнь. Но я не хочу сейчас об этом думать.

Я еще полон оптимизма, который не иссяк, несмотря на навалившиеся проблемы, — теперь я сам еду занимать деньги и я на это уже решился…

 

Глава одиннадцатая

MONEY-MONEY

 

1.

Первым выстрелом он убил собаку.

Люди в камуфляже уже обыскали все помещения заброшенного дома, где, несмотря на свежие следы пребывания в нем гостей, пропитавшиеся бомжевскими запахами, на которые наверняка и была настроена собака, никого не обнаружили, и вновь вышли на поляну.

Пес обнюхал угол строения, поднял ногу и, оставив метку, побежал за дом. И здесь он их почуял — задрав голову стал яростно лаять в сторону крыши, прыгать на стену так, словно был уверен, что сможет по ней добраться до запаха, раздражавшего его нос. Двое мужчин с охотничьими карабинами наперевес бросились на его призывный, неистовый лай.

«Нет, наверное, на свете более мерзопакостного звука, который может издавать живое существо, чем собачий лай, — подумал человек с винтовкой, прицеливаясь в собаку. — Особенно — лай своры на загнанного зверя… И на человека…».

Глухо клацнула винтовка, и собака, взвизгнув в очередном прыжке на стену, перекувыркнулась через голову и свалилась в высокую траву, бегущие к ней мужчины в камуфляже только что выскочили из-за угла дома и точно натолкнулись на невидимую преграду, — остановились, на секунду замерли, затем бросились в разные стороны: один в ближайшие низкорослые кусты у фундамента здания, откуда он был достаточно хорошо виден человеку на крыше, другой опять за угол — и стали оттуда наугад палить по крыше, по окнам, просто в сторону дома — они еще не поняли, откуда прилетела пуля, убившая собаку.

«Вовремя отстрелил поганку, — глядя на издохшего пса, довольно отметил про себя человек с винтовкой, — не успели, падлы, засечь, куда эта тварь глотку драла». Он всегда любил собак, но сейчас… сейчас он с удивлением отметил, что с радостью перестрелял бы всех собак в мире.

А те в камуфляже уже пришли в себя и стали стрелять по очереди: один часто палил, другой перекатывался по траве, меняя позицию, в сторону густых и высоких кустов на ближней опушке леса, в которых можно было спрятаться, затем они быстро и слаженно менялись: первый полз, второй стрелял. Выскочить из-за угла здания и броситься в траву в надежде добраться до леса было ошибкой одного из преследователей, но, видимо, он так и не понял, откуда грозила опасность. Щелкнул еще один выстрел снайперской винтовки — теперь он прозвучал в настоявшейся жаркой тишине прибрежного леса орудийным грохотом, — и тот, что выскочил из-за угла уткнулся лицом в траву и замер.

Второй не выдержал неизвестности, вскочил и, что было сил, помчался к лесу. Пуля достала его, когда он уже рассекал первые ветки кустарника, и потому он не упал, а завис в на этих естественных подпорках леса.

Человек с винтовкой быстро перебрался на конек крыши и отсюда увидел исчезающую среди деревьев просеки спину бегущего во весь опор Рони. Он поспешно прицелился и дважды выстрелил. И понял, что неудачно.

— Хреновые наши дела, — громко сказал он бродяге. — Через час он приведет сюда целую роту с автоматами, — где-то же он взял этих двоих? Просто они не знали, что здесь есть ствол. Надо быстро сматываться отсюда… Идем..

Бродяга, мелко дрожа, только что-то промычал в ответ, и послушно полез следом за ним в слуховое окно…

 

2.

Лиз позвонила к концу рабочего дня.

— Ты не заедешь за мной? — ласково спросила она. — Мне надо съездить в поликлинику.

Я начал кипеть с первой ее фразы. Иногда я задавал себе вопрос: она на самом деле дура или ловко прикидывается ею?

— Что случилось? — все-таки сдержанно, но без тревоги спросил я. Шел уже пятый день после нашей последней встречи с Лиз, и я, поставив на них крест, уже начал успокаиваться. Теперь она снова начинала раздражать эту успокоенность.

— Хотела показаться гинекологу, — доверительно сказала Лиз. — Что-то низ живота побаливает…

— Это или от недостатка половой жизни, или от ее излишков, — мрачно пошутил я.

— С тобой получишь излишки, — сказала Лиз. — Пропадаешь на три недели…

Это было сказано так, чтобы никто не мог усомниться, — она ждала меня, как Пенелопа Одиссея. Сомневался один лишь я.

— Нет, если ты не можешь, я доеду на автобусе.

Лиз знала на чем меня поймать.

— Во сколько мне подъехать? — мрачно спросил я, в очередной раз мысленно проклиная себя за малодушие.

— Я записалась на половину седьмого, — сказала Лиз. — Подъезжай, как всегда, к шести.

Лиз была явно довольна. Программа минимум, которую она себе задала, была успешно выполнена, а дальше все пойдет по накатанной дорожке. Я хорошо понимал все эти манипуляции Лиз, когда она вроде бы и ничего не просит, но получает все, что хочет, но ничего с собой поделать не мог.

— Я жду, — чуть ли не проворковала Лиз, — до встречи. Целую…

— Пока, — теперь злясь только на себя, пробурчал я и положил трубку.

На шесть у меня была назначена встреча с одним ханыгой, который обещал вернуть деньги. Лиз умела попадать своими проблемами в самые невыгодные для меня моменты. И встречу с ханыгой придется перенести, я это знал точно. Из-за Лиз.

Я посмотрел на часы. Половина пятого вечера. Я снял трубку и начал набирать номер телефона. Думаю, для этого ханыги мой звонок будет приятным…

Ровно в шесть Лиз выпорхнула из стеклянных дверей парадного входа банка и почти побежала к машине. В подобных ситуациях это было на нее очень похоже. В других — она иногда заставляла меня ждать и по сорок минут, и по часу. А может, на самом деле ей было очень нужно? А когда что-то было нужно Лиз, она никогда не опаздывала, даже если ради этого нужно было раньше уйти с работы.

Лиз села в машину и подставила мне губы для поцелуя, от которого отказаться было невозможно. Поцелуи при встрече не входили в ее привычки, тянулся к ней первым обычно я, для нее же это был один из церемониальных приемов, после исполнения которого все прежнее должно быть забыто.

Я против своей воли коснулся ее губ, она в ответ мгновенно провела языком по моим сжатым губам, потом подхватила обеими руками мою правую руку выше локтя и, прижавшись щекой к моему плечу, сказала, довольно улыбаясь:

— Ох, и вреден же ты, вреден!

Лиз умела выходить без потерь из неприятных ситуаций, которые она сама же и создавала. А может, она только так думала, что без потерь?..

— Поехали… — уже оттаяв от близости любимой женщины, сказал я и запустил двигатель…

 

3.

Наверное, самое противное для меня занятие, это занимать деньги.

Сначала перебираешь всех возможных кандидатов на снисходительность к тебе и определяешь их возможности и благосклонное отношение к твоей персоне. Затем, заранее нервничая и мысленно уничтожая себя за слабость и прочие подобные грехи, идешь к выбранному кандидату, с трудом произносишь необходимую в таких случаях фразу и напряженно ждешь ответ, уже проклиная себя за то, что сюда пришел.

В девяносто девяти случаях из ста это бесполезные потуги, особенно в такое время, когда деньги концентрируются в руках небольшой кучки людей, а занимать нужно довольно крупные суммы.

Все это произошло и со мной. Побегав два дня, я получил лишь подтверждение моей уверенности, что занимаюсь совершенно бесполезным делом и кандидаты мои всего лишь выдуманные мной призраки финансового благополучия.

Богатые денег в долг не дают, особенно в период бешеной инфляции, их интерес: под что занимаешь и как быстро отдашь? — только пустые разговоры ради приличия и мнимого уважения к тебе, бедные не дают в долг тоже, но уже потому что денег у них просто нет, хотя разговоры о займах, их собственные советы, где можно перехватить «на время», они обожают больше богатых, но только до той поры, когда узнают о размерах суммы.

Передо мной уже стоял извечный вопрос: что делать?

Неожиданно выручил Автондил, хотя то, что он предложил, трудно назвать словом «выручил».

Мы сидели вечером у Жбана в каптерке и под бутылку «Гжелки» обсуждали мои текущие дела. Шум двигателя у ворот Пашиного автосервиса заставил нас прислушаться.

— Кого это хрен принес в такое время, — недовольно сказал Жбан и посмотрел на часы, — десятый час уже…

Десятый час в конце октября — глубокая ночь, и недовольство Паши было понятным.

Мы вышли во двор и увидели идущего к нам Автондила. Он был один, его грузины почему-то остались в машине за воротами.

— Во, явление, — тихо сказал я Паше, — чего это он приперся?

Паша был удивлен не меньше меня.

— Здорово, братаны, — весело поздоровался Автондил. — Гостя принимать будете?

— Привет, Авто, — не очень приветливо сказал я, пожимая ему руку.

— Привет, — сказал Паша. — Ты гостем здесь вроде бы никогда не числился.

— Знаю, знаю, шучу, — засмеялся Автондил, — но базар у меня к тебе, Шурин, серьезный.

Я посмотрел на него недоверчиво и, наверное, не слишком приветливо, потом сказал как бы вынужденно:

— Для базара идем в каптерку.

Автондил, казалось, ничего не заметил.

В каптерке Паша достал из шкафа третью рюмку, разлил водку.

— За успехи! — коротко сказал Автондил и, не чокаясь, вылил в себя водку, потянулся за соленым огурцом. Мы с Пашей тоже выпили.

— Ну теперь к делу, — прожевав огурец и закурив, сказал Автондил. —  Я слышал, Шурин, у тебя бабок не хватает, чтобы отмазаться?

— Да есть такая болячка, — ответил я, удивляясь его осведомленности, и подумал не слишком хорошо: «Значит, следит, падла, за мной, только делает вид, будто ему я до фени…».

— Сколько еще нужно?

— На сегодня есть восемнадцать лимонов. Но мне должны и я пытаюсь собрать долги, — ответил я не слишком уверенно.

— Тебе когда нужны бабки?

— Максимум послезавтра. А что, ты можешь помочь?

— Да как тебе сказать? — наморщил лоб Автондил. — Денег у меня самого нет, но есть тут один кент, который мог бы дать в долг, правда, условия у него зверские, тридцать процентов ломит и только на три месяца.

— Десять процентов в месяц или сто двадцать годовых? — спросил я.

— Да. Платить помесячно, а через три месяца полный расчет.

Паша присвистнул, задержав руку с бутылкой над нашими стопками.

— Хороший кент, — сказал я и почесал затылок.

— Нет, я не принуждаю, — Автондил вроде бы чуточку обиделся. — Если есть другой выход… Но я, как друг, должен был предложить… Других вариантов у меня нет, братан… Так что, думай…

— Я уже думаю, — сказал я, глядя на Автондила уже не так напряженно. — И завтра тебе скажу. Завтра можно?

— Да. Прибежишь ко мне, если надумаешь. Я тебя сведу с ним. Ты пойми, я у тебя еще и поручитель, абы кому он денег не даст под любые проценты.

— Я все понял, — сказал я.

— Ну тогда все, братаны, я побежал. — Автондил поднялся из-за стола.

— Подожди, Авто, — сказал я. — Ты обещал кое-что выяснить.

— Ты о чем, братан? — спросил Автондил, снова садясь за стол.

— Ты обещал выяснить обо мне, — сказал я, снова напрягаясь. — Кто и зачем меня подставил…

— А-а, — протянул Автондил. — Прости, братан, забыл тебе сказать. Я выяснял, выяснял, все выяснил. Все говорят, подставы не было. Да и зачем подстава в честных делах? Кому она нужна? Тут, братан, случай плохой: менты сами по себе, пацаны сами. Курьер, сука, прокололся. Менты курьера пасли и вышли на тебя…

— А почему же тогда взяли меня, а курьера пропустили?

— Курьера тоже взяли, я это узнал, клянусь мамой! — Автондил аж подпрыгнул на стуле. — Его взяли другие и в другом месте.

— Взяли? — удивился я.

— Я же тебе говорил, клянусь мамой, — успокаивающе произнес Автондил. — Взяли через пять минут после тебя…

— Взяли, — повторил я. Мне хотелось еще спросить Автондила: «А на хрена ментам курьер через пять минут после меня, если у него кроме денег ничего нет? Разве что, взяли только для того, чтобы отнять деньги? Тогда и брать не надо, просто отнять на темной улице и прогнать…» Я хотел спросить это, понимая, что Автондил доверительно врет своей почтенной мамой, но промолчал, — воевать пока было рано.

— Давайте еще по одной, — предложил Паша.

Мы выпили по второй рюмке «Гжелки» и Автондил уехал.

— Ну что ты скажешь? — спросил я Пашу.

— Слов нет, чтобы выразить все, что я хотел бы сказать. Но что-то все это мне сильно не нравится.

— Поживем, увидим, — сказал я. — Наливай Паша еще по одной, будем расслабляться…

 

4.

«Кент» смотрит на меня насуплено и недоверчиво, его лупастые, черные, но водянистые глаза, словно для пущей важности, сама природа выдавила из орбит, он толстый, морда у него гладкая, холеная, волосы густые, волнистые, чуть тронутые сединой, несмотря на полные его шестьдесят пять лет, пальцы его рук, похожие на сосиски после длительной варки, теребят шариковую ручку, но «кент» спокоен, и я никак не могу понять, что он хочет мне сказать.

Это один из тех, кто получил деньги невесть откуда практически даром, благодаря лишь своим родственным или служебным совдеповским связям, но он не из тех, кто запросто разбрасывает эти легкие деньги по сторонам. Я смотрю на него и мне кажется, что он жаден до безумия и осторожен, как волк на лесной тропе, — это как бы написано у него на лбу. Но все равно, что у этого «кента» может быть общего с Автондилом?..

…Около семи вечера Автондил привозит меня к его частному дому-даче в одном из пригородов, длинно давит на кнопку большого звонка, вделанного в нишу громадных металлических ворот, крашенных голубой масляной краской.

Во дворе раздается хриплый лай большого мохнатого чудовища, потом щелкает щиток переговорного устройства и из него вылетает вопрос:

— Кто?

— Яша, это Автондил. Я пацана привез к Аркадию Семеновичу по вопросу, о котором мы с ним говорили.

— Я в курсе, заходи, — звучит ответ и тут же клацает замок на калитке.

Автондил пытается пропустить меня в калитку раньше себя.

— Иди сам вперед, — говорю я с намеком на лай.

Автондил смеется и открывает калитку.

Ярко освещенный, большой асфальтированный двор обнесен глухим кирпичным забором. Слева просторный кирпичный дом, в глубине двора — нечто похожее на сад с увитой виноградом беседкой. Справа, у забора — огромная вольера из сетки, по которой мечется в неистовстве злобный ком из густой шерсти — рыжая кавказская овчарка. Она ненавидит нас, а мы, соответственно, — ее.

На пороге дома стоит худой, точно только что из Бухенвальда, мужчина и зовет нас в дом. Неужели это и есть Аркадий Семенович — человек с большими деньгами, который может дать взаймы?

Нет, это не он. Это какой-то его прислужник или бедный родственник: охранником, из-за его засушенности до состояния воблы, я назвать этого человека не решаюсь.

Аркадий Семенович принимает нас в большой комнате, заставленной дорогой мебелью. Он сидит в мягком велюровом кресле, перед ним журнальный столик, на котором стоят чашка с кофе, бутылка коньяка, наполовину опорожненная рюмка, лежит открытая коробка конфет, на краю столика стопкой устроились довольно толстые книги в хороших переплетах с портретами самого хозяина на обложках, какие-то кассеты, в дальнем углу комнаты мерцает разноцветным светом телевизор, по которому идет программа «современных ужасов»: диктор новостей в очередной раз потрясает народ страшными и лживыми новостями

Я смотрю на коньяк и настроение у меня поднимается. Человеку всегда приятно, если его встречают коньяком и кофе. Значит, уважают.

Пухлая рука указывает нам на кресла рядом. Мы садимся по обе стороны от Аркадия Семеновича, но тот смотрит только на Автондила, смотрит так, точно мое присутствие в его доме совершенно ничего не значит.

— Надежный? — спрашивает он у Автондила.

— Вполне, — отвечает тот уверенно.

— Чего он хочет?

— Двадцать лимонов, как я и говорил.

— Условия знает?

— Знает, — отвечает Автондил.

— Под что берет?

— У него есть надежный бизнес, — говорит Автондил. — Пацан умеет ковать бабки, но попал в беду, — с кем не бывает? Надо помочь…

— Под твои гарантии, — утвердительно произносит Аркадий Семенович, и мы слышим его важное сопение.

Автондил кивает.

— Конечно, я ручаюсь…

— Согласен? — Аркадий Семенович неожиданно поворачивается ко мне и упирает в меня свои выпуклые глазки.

— Да, — отвечаю я, чувствуя, как напрягаюсь.

— Через три месяца ты должен вернуть мне тридцать миллионов, секешь?

— Секу, не маленький… Но это же пятьдесят процентов роста!

— На других условиях я не даю… Можешь, уходить…

Только я не ушел, остался на месте. Толстяк долго молчит и смотрит на меня. Но и я не отстаю, тоже внимательно изучаю его.

Что же он все-таки скажет? Я нутром чувствую, как тяжело шевелятся мысли в его голове.

— Яша, — неожиданно зовет Аркадий Семенович и перед ним бесшумно появляется «человек из Бухенвальда», — принеси сюда двадцать миллионов, бумагу и ручку для расписки.

Через минуту на столике лежат деньги и необходимые письменные принадлежности.

— Пиши, — тоном приказа говорит Аркадий Семенович и начинает диктовать:

— Я, такой-то, такой-то, составил настоящую расписку…

Я покорно переношу его диктовку на бумагу.

— Сегодня какое число? — неожиданно спрашивает Аркадий Семенович.

— Двадцатое октября, — услужливо сообщает Яша. Я смотрю на него. Если склеить двух Яш, наверняка, не наберешь и половины Аркадия Семеновича.

— И обязуюсь возвратить тридцать миллионов с учетом инфляции  и процентов роста до Нового года,.. — продолжает диктовать Аркадий Семенович.

— Три месяца будет двадцатого января, — говорю я, переставая писать.

— Да там всего ничего остается, — удивленно произносит Аркадий Семенович и смотрит на меня с недоумением.

— Для меня двадцать дней очень много, — говорю я, с пренебрежением выдерживая его взгляд.

Аркадий Семенович поворачивается к Автондилу. Лицо его медленно наливается бурой краской.

— Ну, неблагодарный! — слышу я за спиной приглушенное возмущение Яши.

— Ты кого сюда привел? — спрашивает Аркадий Семенович у Автондила. — Кто кому деньги от себя отрывает? Он? Или я?

— Ты, — без особого волнения отвечает Автондил.

— Так почему он, — толстый палец чуть ли не втыкается мне в лоб, — диктует мне условия?

— Ты сам говорил: три месяца, — произносит Автондил, — а получается меньше двух с половиной. Слово, дорогой, держать надо, я пацану обещал с твоей подачи…

Аркадий Семенович долго сопит, переводя взгляд с Автондила на меня и назад. Потом произносит медленно, нехотя, с расстановкой каждого слога:

— Пи-ши, пят-над-ца-то-го ян-ва-ря. Пиши или уходи отсюда.

Хоть пять дней, но оторвал он от меня в свою пользу. Видимо, такова у Аркадия Семеновича натура, может быть, он сам ей не рад. Хотя, как сказать…

Я заканчиваю расписку, подаю ее Аркадию Семеновичу. Тот долго и внимательно читает, потом протягивает бумагу Автондилу:

— Напиши тут, внизу, что ты гарантируешь и распишись. Ты тоже отвечаешь, раз привел его сюда.

— Аркадий Семенович… — начинает Автондил, но тот его перебивает:

— Я его не знаю, ты его знаешь, я верю тебе, ты веришь ему, — пиши.

Автондил молча что-то пишет на бумаге. «Хорошо бы, по-грузински.» — с усмешкой думаю я.

Аркадий Семенович читает каракули Автондила, потом передает мне пакет с «деревянными» миллионами и говорит:

— Считай…

Я долго считаю деньги назло Аркадию Семеновичу, да и самому себе. Их оказывается тютелька в тютельку.

— Все, — говорю я, укладывая деньги в пакет.

Аркадий Семенович удовлетворенно кивает бесшейной головой: иначе, мол, у него и быть не может, затем доливает до полной, наверное, в знак окончания удачной сделки, в рюмочку коньяк, опрокидывает ее в рот, потом зажевывает коньяк конфеткой, берет пульт телевизора и нажимает на кнопку — на экране появляются кадры американского боевика. Вот тебе и вся встреча с коньяком.

Аркадий Семенович, не прощаясь, машет нам пухлой рукой: идите, мол, не мешайте заниматься делом.

Когда мы покидаем гостеприимный дом Аркадия Семеновича и закрываем за собой калитку в железных воротах, мы неожиданно слышим глухой удар, потрясающий ворота до основания и затем — злобный, бесноватый лай рыжего чудовища, которое за полминуты до этого при виде нас страстно желало разломать вольеру.

«Выпустил собаку, скотина, хорошо хоть успели на улицу выскочить», — без энтузиазма подумал я, направляясь к машине.

Недостающие двадцать миллионов лежали в моей сумке, они решали только сегодняшние задачи, хотя и обещали большие трудности в будущем, но именно сегодняшние проблемы для нас всегда важнее будущих…

 

Глава двенадцатая

БЕГСТВО

 

1.

Они собрались за пять минут. Собственно, и собирать-то было особенно нечего.

Человек пополнил магазин винтовки, проверил пистолет. Он послал бродягу на озеро набрать две фляжки воды, а когда тот вернулся, вручил ему рюкзак.

— Понесешь, — сказал он жестко. — Пошли…

Он сам еще не знал, куда направится, но уходить надо было обязательно. До приезда Сережки оставалось два дня.

Бродяга вздохнул, тоскливо посмотрел на полупустой рюкзак и закинул его за плечо. Они вышли из заброшенного дома и через поляну направились к просеке, — другого пути они не знали, — впереди человек с винтовкой, за ним следом бродяга с рюкзаком на плечах.

Они пересекли поляну и вошли в тенистую просеку. Здесь было прохладно и сумрачно, и довольно тихо, только ветер шелестел листвой верхушек деревьев, да громко щебетали невидимые им птицы, высокая трава стегала по ногам, казалось, хватала за ноги, как бы не желая пропускать их дальше.

В полном молчании они прошли километра два, и человек с винтовкой посмотрел на часы: прошло уже тридцать минут, как они покинули заброшенный дом, чуть больше — как убежал Роня, и он вполне уже мог вернуться, и, если здесь нет другой дороги или тропы, встреча их должна стать неизбежной. Человек замедлил шаги, стал напряженно вслушиваться в естественный шум леса.

 — Это здесь! — неожиданно воскликнул бродяга. — Здесь…

— Тс-с, — поднес палец к губам человек с винтовкой и спросил тихо:

— Что «здесь»?

— Здесь на нас напали... эти звери, — голос бродяги дрожал и сам он весь  трясся. — Я ходил за эту кривую березу, за ней должны быть большие кусты…

Он подбежал к березе и крикнул оттуда:

— Точно здесь!

— Да не ори ты, — с досадой сказал человек с винтовкой. — Тебя слышно за десять верст. Иди сюда…

Бродяга вернулся на просеку.

— Странно, — сказал человек с винтовкой, — сожрали десяток человек и никаких следов. Ни костей, ни крови, даже трава не истоптана. Они их что, целиком поглотали?

— Не знаю,.. — прошептал бродяга.

— Ты не брешешь?

— Клянусь, — голос бродяги наполнился обидой, — я еще не сумасшедший.

— Давай посмотрим в кустах, может там что осталось от твоих собратьев?

— Давай, — согласился бродяга.

— Ты иди смотри по правой стороне просеки, а я по левой. Только далеко в лес не зарывайся.

— Нет, — шепотом воскликнул бродяга. — Я только с тобой, ты с винтовкой. Давай вместе.

Человек посмотрел на него и согласился:

— Давай.

Они тщательно осмотрели кусты по правой и левой сторонам просеки, но там также ни одного следа, указывающего на произошедшую здесь всего несколько часов назад драму, они не нашли.

— Ты, часом, не ошибся местом? — спросил человек с винтовкой бродягу, когда они вновь вернулись на просеку. — Может, перепутал место?

— Нет, — твердо произнес бродяга. — Я эту березу на всю жизнь запомнил.

— А как же все-таки твой Роня уцелел?

— Не знаю, — тяжко вздохнул бродяга. — Может, тоже как я, отошел куда…

— Да, отошел, чтобы потом вернуться не одному.

— Он, может, и вернулся с охотниками, чтобы найти и убить этих диких зверюг, а ты взял и пострелял их, — неожиданно с сомнением в голосе сказал бродяга.

— Да, конечно, он успел за три часа сбегать за десять километров в деревню, собрать охотников и вернуться сюда, чтобы найти зверей там, где их никогда не было и быть не могло. Он вернулся, чтобы найти и убить тебя — живого свидетеля. Местные охотники камуфляжа не носят, — так что это не охотники и не менты, это частная охрана — секьюрити, слышал? И встреча с ними для нас обоих означала бы одно: смерть, понял?

Бродяга кивнул и снова задрожал.

— А то, что твой Роня имеет с ними какую-то связь и что привел он вас всех сюда совсем не для пикника, и что он скоро вернется с подкреплением, — ясно, как Божий день. Да не трясись ты, поздно уже трястись, — сказал человек с винтовкой, — сейчас надо думать, как быть дальше и как проскочить это опасное место, хотя кто знает, где оно и на сколько тянется. Ну что будем делать?

— Не знаю, — ответил бродяга.

— Ну тогда пошли вперед потихоньку. А там посмотрим, что будет… Только давай стараться поменьше следить, так, на всякий случай… Идем лесом вдоль просеки…

Они медленно пошли по кромке леса в сторону деревни…

Прошли они каких-нибудь метров двести, как неожиданно впереди послышался лай собак. Здесь оба на секунду замерли, прислушались, и тут же, не сговариваясь, бросились в чащу.

 

2.

Ночь перед отъездом я провел у Лиз.

Это была чудная ночь, как всегда, когда Лиз была в настроении, и так было всегда, когда заканчивалась очередная размолвка, похожая на полный разрыв.

Мы любили друг друга и, если кто-нибудь смог бы посмотреть на нас со стороны, он бы сказал, что нет на свете боле счастливой пары, так бесконечно гармонирующей во всех ипостасях любви. Мы любили так, словно только начинали познавать друг друга, точно не было за плечами нескольких лет отношений, которые чаще всего не столько привязывают людей друг к другу, сколько пресыщают их, вызывают скуку и, если нет никаких общих дел, таких, как дом и дети, непременно разводят по сторонам.

У нас же все было, как в первые дни. Мы соединялись, доходили до неистовства, потом падали на подушки и отдыхали. Во время отдыха мы, точно юнцы тайны любви, увлеченно разговаривали о ее духовной и физической формах, приемах и способах, и мне было любопытно видеть интерес к этой теме в глазах Лиз, слышать ее мнение о них и наших возможностях их осуществлять, — разговоры у нас и раньше часто вертелись вокруг этой темы и мне порой думалось, что интересуется Лиз ею потому, что за свою жизнь очень много не добрала в любви, порой же все казалось наоборот, — я считал, что все ее рассуждения от многоопытности, которой она просто делится им со мной, и тогда я потихонечку начинал ревновать ее и злиться. Зная скрытный характер Лиз и частые противоречия в ее редких рассказах о себе, ее трудно скрываемый, но постоянный, интерес к мужчинам «вообще», я вполне мог допускать, что такая ситуация вполне возможна. И чтобы не мучить себя подобными раскладами, я старался пользоваться моментом и просто любить Лиз, обладать ее телом несмотря ни на что: кто там и как там раньше?

Отдых постепенно переходил в слабое возбуждение, я тянулся к Лиз, начинал ее легонечко ласкать, ласки приносили желание и страсть, мы вновь неистово любили друг друга.

Лиз была странной женщиной. У нее как бы не было эротических точек на теле, куда бы ты и чем бы не касался, у нее либо не действовало ничего, либо вся она превращалась в большую эротическую точку, — все зависело от ее настроения и, как я понял со временем, от тех любовных задач, которые она ставила перед собой прежде, чем лечь в постель, — она привыкла и умела себя настраивать.

Уже под утро, когда, казалось, все силы и вся страсть были растрачены, я сказал Лиз:

— Пойду покурю на лоджию.

— Одень что-нибудь, — сонным голосом произнесла Лиз, — там холодно…

Я встал с постели, одел спортивный костюм, в который всегда переодевался у Лиз, и посмотрел на нее. Она, казалось, спала, дышала тихо и спокойно. Я взял сигареты и вышел на лоджию, осторожно прикрыв за собой дверь.

Предутренний город, пронизывал позднюю октябрьскую темень миллионами огней, — вид на него с лоджии Лиз был восхитителен. Я прикурил сигарету, сел на стул и стал рассматривать город сквозь стекло лоджии, узнавая отдельные здания и строения. Спать совсем не хотелось.

В это время дверь отворилась, и на лоджии появилась Лиз. Она уже успела одеть ночную рубашку, на ее плечах было накинуто осеннее пальто, на ногах — теплые тапочки.

— Я посижу с тобой, — сказала она, устраиваясь рядом на стул.

— Садись, — удивленно сказал я, зная, что Лиз не выносит запаха табачного дыма. — Не спится…

— Да что-то нет, — ответила Лиз, и я обнял ее за плечи.

Мы сидели и смотрели на ночной город, я старался не дымить ей в лицо и нам было хорошо.

— Лиз, — сказал я, гася докуренную сигарету, — я завтра уезжаю.

— Куда? — насторожилась Лиз.

— В Волгоград. Мне нужно отвезти деньги.

— Какие деньги? — Лиз спросила таким тоном, что я понял, — от ответа мне не отвертеться.

— Лиз,.. — начал я осторожно, — понимаешь, я крупно влетел… Чтобы отмазаться, мне нужно заплатить деньги…

— И сколько же тебе надо заплатить? — поинтересовалась Лиз.

— Сто лимонов. Мне нужно отвезти сто лимонов.

— Сто лимонов! — воскликнула Лиз и вскочила со стула. — И где же ты мог так крупно влететь?

— Да так, хотел провернуть одно дело и подзаработать бабок, а вышло все наоборот…

— И что, совсем ничего нельзя сделать, чтобы не возить?

— Совсем ничего, — ответил я. — Дело в том, что…

Но Лиз уже не слушала меня — ее мало интересовали мои действия, перед ней стоял результат потери ста лимонов.

— Сто миллионов рублей! — почти крича, повторяла она, мечась по лоджии. —Я всегда говорила, что ты жадный тип до бесконечности! Жадный! Жадный! Чтобы у тебя взять денег, нужно грандиозный скандал затеять! Я-то, дура, на тебя надеялась. За четыре года я от тебя ничего не видела…

— Лиз, — возмущенно сказал я, уже жалея, что сказал ей правду, — не ври, ты от меня получила столько…

Но Лиз меня не слушала. В ее мозгу случился клин на почве потери ею лично ста миллионов, — они вполне могли бы быть ее, — и она продолжала свое:

— Отвезешь и отдашь их кому-то ни за что, ни про что. Ты жадничал дать их мне и потому потерял… Так тебе и надо! Подавись ими!..

Она с шумом распахнула дверь и убежала в комнату. Я прикрыл дверь и достал новую сигарету. Вот что значит поделиться своими проблемами с близким тебе человеком и получить от него поддержку. Рассказывать ей еще о том, что я потерял почти столько же на самом товаре, было равноценно самоубийству — она бы тогда точно чокнулась…

Когда я вошел в комнату, Лиз лежала лицом к стене и не шевелилась. Я знал, что она не спит, но лег рядом молча. Куда девались часы и минуты, наполненные страстью и любовью. В комнате висела напряженная тишина…

Полежав без сна минут сорок, я встал и начал одеваться. Лиз не шевелилась. Часы на стене громко пробили шесть. Позади бессонная ночь, впереди трудная, восьмичасовая дорога.

Я вышел из квартиры, тихонько прикрыв за собой дверь и заперев замок своим ключом. Я знал, что Лиз не спит, но она не встала проводить меня. Вот так: ни напутствий на дорогу, ни до свиданья, ни тем более утреннего кофе. Ее не интересовали детали, для нее важна была лишь суть. В такие моменты я всегда был для нее совершенно чужим человеком…

Я пошел на стоянку возле дома Лиз, взял машину и поехал к Паше домой. Куда еще в такие минуты я мог поехать?..

 

3.

Жбан согласился поехать со мной. Наверное, вид мой подсказал ему, что надо бросить все дела и ехать.

В восемь часов утра он сел за руль, и мы тронулись в путь. Паше предстоит прогнать все пятьсот километров, потому что я, после всех этих физических упражнений и моральных нагрузок, которые приносят нам встречи с любимыми женщинами, выпил почти полный стакан коньяку, съел кусок полукопченой колбасы с соленым помидором в придачу и лег на заднее сиденье, — спать и восстанавливать силы перед встречей с другой моей любимой женщиной — Серафимой Львовной Зебер. Груз потерянных денег уже не висел на мне камнем на шее и, может быть, ночные вопли Лиз по этому поводу и привели меня к нужному мне результату: как все не было бы печально, но я уже окончательно успокоился…

Догорали последние погожие дни перед большим осенним ненастьем, утренние солнечные лучи пронизывали ветровое стекло, привычная дорога серой, зеркалистой лентой бежала под капот, но все равно солнце уже не грело и над степью висел холод, он заполнял салон машины, едва Паша слегка опускал стекло своей двери, чтобы покурить. Тогда я просыпался, курил вместе с ним и снова засыпал под мерный рокот мотора. Это, конечно, был не сон, так — полудрема, иногда я проваливался глубоко, чтобы быстро очнуться, мне ничего не снилось и не знаю сколько я в общем проспал, но к концу пути я все же почувствовал себя бодрым и сравнительно отдохнувшим.

К вечеру того же дня — в точно в оговоренные с адвокат-шей сроки — мы прибыли в город Волгоград, остановились в центре города и начали звонить ей на мобильник. Серафима Львовна откликнулась немедленно.

— Ты где? — с победной радостью в голосе кричала она в трубку, — я поняла… Давайте встретимся через час… Да, там же, где ты находишься,.. Машина… вишневая «девятка», номер... я найду тебя…

Она выключила телефон, а мы с Пашей достали из багажника машины воду и начали приводить себя в порядок. Перед такой женщиной, как Серафима Львовна, нормальному мужчине нельзя появляться неумытым, помятым хмырем в несвежей одежде. Поэтому мы быстро умылись, переодели, несмотря на холод, рубашки и стали ждать.

Нам уже основательно хотелось есть, а Серафима Львовна не появлялась. Мы поглядывали на часы и на кафе «Волжанка», возле которого стояли — время нашей встречи уже вышло, — поминутно курили и смотрели по сторонам проваливающейся в сумерки улицы.

— Звони ей на мобильник, — не выдержал Паша. — Может, перепутала что? Эти бабы обязательно что-нибудь перепутают…

И в это время раздалось пение моего мобильника. Я включил его и услышал голос Серафимы Львовны:

— Ты где пропал, Олег? Ты не пошутил надо мной, мальчик? Может, ты из дома звонишь? Я ищу тебя, ищу и никак не найду.

Паша аж подпрыгнул на сиденье:

— Ну что я говорил?

— Вы меня обижаете, Серафима Львовна, — разве я похож на мелкого жулика? Я стою, как и договаривались, на центральной улице у кафе «Волжанка». Это вы куда-то запропастились и я уже начинаю нервничать.

— Странно, но по-моему я тебе говорила, — напротив кафе «Волжанка».

— Серафима Львовна, — сказал я с нажимом в голосе, чувствуя, как странная смесь симпатии к ней и раздражения на нее, умещается в моей голове, — я очень люблю и уважаю вас, но это я сказал вам, где остановился, а вы ответили, что хорошо знаете это место и через час приедете.

— Хорошо, я сейчас перейду улицу и буду возле тебя…

— Я жду, — сказал я и выключил мобильник.

— Во-во, — ехидно произнес Паша, — я же тебе говорил.

— Жбан, помолчи, я прошу тебя,.. — сказал я несколько раздраженно. Все начиналось как-то не так, не по плану и не по разумению, и чувство досады уже наполняло меня до краев.

Серафима Львовна появилась через пять минут, она как и прежде легка на походку, жизнерадостна и сексуальна. Теперь одета она была в модное сиреневое пальто, на шее шарфик, легкий ветерок теребил короткую стрижку. Я выскочил из машины ей навстречу.

— Здравствуй, Олег, — она протянула мне руку в легкой замшевой перчатке.

— Здравствуйте, Серафима Львовна, моя спасительница! — Я, хотя и мысленно, но уже целовал ей руку.

— Ну как дела? — спросила она, отнимая у меня свою ладонь.

— Все в порядке.

— Привез?

— Да, как договаривались.

— А я уже начала волноваться. Время идет, ты не звонишь, думаю, уже не сбежал ли? Вот так, пойдешь по доброте души своей человеку навстречу и заработаешь себе колоссальные неприятности.

— Куда уж тут сбежишь? — усмехнулся я. — Наша милиция все равно поймает.

— Всякое бывает, — подытожила адвокат-ша. — Ну где твоя машина?

— Вот она, — я показал рукой на свою «девятку».

Мы подошли к машине.

— Это твой друг? — спросила Серафима Львовна, увидев Жбана.

— Да. Зовут его Паша. Я ему полностью доверяю.

Адвокат-ша выразительно посмотрела на меня, и я понял: мое доверие это еще не все в этом деле.

Жбан выбрался из машины.

— Здравствуйте, — вежливо сказал он, но не слишком вежливо окидывая взглядом Серафиму Львовну с головы до ног.

— Здравствуйте, — она ответила довольно холодно и руки Паше не подала.

— Паш, это Серафима Львовна, человек, который взялся спасать меня от больших неприятностей. Нам надо поговорить пару минут наедине, потому ты, погуляй немного.

— Хорошо, — ответил Жбан понимающе, — схожу пока за сигаретами.

Я открыл дверцу машины, и мы устроились на заднем сиденье. У нее были круглые и гладкие коленки — затянутые в эластик колготок, слегка прикрытые короткой черной юбкой, они призывно высунулись из разошедшегося по сторонам разреза пальто и мне все время хотелось потрогать их рукой, погладить и даже сжать. Серафима Львовна поймала мой дерзкий взгляд и широким, демонстративным жестом накинула на колени полу пальто, но лицо ее было довольным — женщина будет оставаться женщиной до тех пор, пока в состоянии будет возбуждать мужчин, так кто же из них станет сердиться на то всерьез?

Я достал сумку, высыпал деньги на сиденье между нами.

— Вот, — сказал я. — Здесь ровно сто миллионов. Как и договаривались. Считайте…

— Я все это посчитать не могу, — сказала адвокат-ша. — Обманывать тебе просто опасно…

Она взяла сумку и стала медленно, осматривая каждую пачку, складывать в нее деньги. Я думал, она просто собирает деньги, но она считала пачки. И проверяла на «куклы». Как говорится: доверяй, но хоть чуточку проверяй.

— Здесь все правильно, — сказала она, наконец, закрывая сумку.

— Мне бы вы... это… Серафима Львовна, расписочку, что ли… Сумма-то приличная, а гарантий никаких…

Адвокат-ша резко придвинула сумку ко мне, точно она вдруг стала горячей и припекла ей бедро.

— Ты с ума сошел, Олег! — резко сказала она. — Какие тут могут быть расписки? Не поймут ни тебя, ни меня. Тут все должно быть на доверии.

Да, конечно, на доверии. Моем к ним. Но не их ко мне. Деньги мои и только мой риск. И абсолютно никакого риска с их стороны. Я пристально посмотрел на адвокат-шу и ничего не сказал. А что мне оставалось делать?

— Что-то ты мне не нравишься, Олег, — тихо произнесла Серафима Львовна, доставая из сумочки сигареты.

— Я сам себе не нравлюсь, — так же тихо ответил я.

С минуту мы, опустив стекла обоих дверей, молча курили, потом я спросил:

— И что же мы будем делать дальше, Серафима Львовна?

— У тебя есть где переночевать? — в свою очередь спросила адвокат-ша, снова придвигая к себе сумку с деньгами.

— Да нет... в общем, негде. Разве что в какой-нибудь гостинице, если подскажете?

Ее коленки вновь оголились и я опять смотрел на них.

— Гостиница не годится, — озабоченно произнесла адвокат-ша, — там потребуют документы. В машине тоже спать негоже. Вон видишь стоит белая «Нива»? — она показала рукой на противоположную сторону широкой улицы.

— Вижу.

— Зови водителя и подъедем к ней, я покажу где развернуться. А потом вы следом за мной. не отставая. Так и быть, переночуете у меня на даче. Условия там не ахти какие, но молодым и здоровым жить можно… Только по дороге заскочим тут в одно место.

Когда мы подъехали белой к «Ниве», Серафима Львовна перебежала в нее, быстро уселась за руль и отчалила от тротуара, мы устремились за ней. Водила машину она неплохо, но как все женщины — больше самоуверенной отчаянности рассчитанной на «авось», чем класса. Мы без труда поспевали за ней в потоке машин на центральной улице.

Минут через пятнадцать езды она свернула в какой-то переулок и остановилась у большого оштукатуренного, крашенного охрой дома. Выскочила из «Нивы» с денежной сумкой  в руках и, крикнув нам: «Я сейчас!», скрылась в подъезде.

— Сразу потащила по адресу, что ли? — спросил я.

— Вряд ли. Она их еще посчитает. Просто побоялась ехать с деньгами в ночь, — сказал Жбан уныло, — да еще с чужими мужиками…

— Вполне резонно с ее стороны, — отозвался я. — Бабки-то не ее, грабануть могут по дороге, тогда плати свои.

— Ты уверен, что не ее? — недоверчиво спросил Паша.

— Думаю, что если и есть ее, то очень маленькая часть. Сама она такие дела не может…

Появилась Серафима Львовна — и точно, уже без сумки, — и мы снова поехали в густеющих над городом сумерках…

 

4.

Мы долго едем по длинному и узкому городу куда-то на север, в район ГЭС, но она остается справа, и мы выезжаем на загородную трассу. Скоро сворачиваем с нее и какими-то проселочными буераками попадаем в район сплошных дачных участков, а точнее, садоводческих товариществ.

Местность вокруг сильно пересеченная, почва глинистая и песчаная, осваивать здесь дачи можно только на чисто совдеповском энтузиазме, зацепленном на упорстве собственного пупка.

Уже в полной темноте добираемся к владениям Серафимы Львовны. Довольно аккуратный, хотя и старый, деревянный забор, маленький и тоже деревянный домик с мансардой и высоким крыльцом, похожим на небольшую веранду, в глубине сада под печально застывшими голыми деревьями.

Где-то в потемках адвокат-ша быстро находит ключ и отпирает дверь. Та открывается с легким скрипом, и тут же в маленькой прихожей вспыхивает свет.

— Тут у меня ужасный беспорядок, — грустно говорит Серафима Львовна, пропуская нас в комнату, — мы здесь не живем, да и редко бываем, некогда за работой. Это папина дача, когда он был жив, все здесь было в порядке и на своем месте. Ну ничего, вам  жить на ней не год, всего-то несколько дней.

— Несколько дней? — удивленно переспрашиваю я. — Мы думали, одну ночь.

— Я хотела сказать, возможно несколько дней, — успокаивает меня Серафима Львовна. — Не думаешь ли ты, Олег, что такие дела так быстро и просто делаются?

Я промолчал, осматривая комнаты.

— Ну вот, устраивайтесь, — почти по-матерински говорит адвокат-ша. — Это прихожая, там дальше гостиная, дальше спальня, наверху тоже спальня, где есть двуспальная кровать. Но спать вы будете внизу, там две односпалки, а в шкафу одеяла и простыни. Если будет холодно, можно в гостиной протопить камин,— дрова в сарае за домом, его труба греет и спальню. Самое главное, здесь все есть для нормальной жизни: вода, газ, свет, туалет, правда, — в глубине сада. Ну как, нравится? — Она  смотрит на нас самым доброжелательным взглядом.

— Нравится, даже очень, — я  говорю это так, точно у меня есть выбор из десятка квартир и я добровольно выбираю эту.

— Ну вот и хорошо, — адвокат-ша по всему довольна, что ей удалось так просто и быстро решить проблему, которая, кажется, волнует только ее.

— Серафима Львовна, сейчас мы быстро соберем на стол и будем ужинать, — говорю я с надеждой на армянский коньяк и на то, что он задержит возле нас красивую адвокат-шу.

— Нет, что вы, ребята, извините как-нибудь, но ужинайте сами, мне просто некогда, да и время уже позднее, — решительно отказывается адвокат-ша и этим расстраивает мои планы на продолжение вечера.

— Без вас, Серафима Львовна, этот дом совершенно опустеет, — говорю я, все еще слабо надеясь на обыкновенное женское кокетство. Мне на самом деле очень хотелось, чтобы адвокат-ша осталась, ну хотя бы на час — ведь еще ничего не было сказано, ничего не было понято.

— Ты хитрец, Олег, — смеется Серафима Львовна и треплет меня пальчиком за ухо. — Это хорошо, что я тебе нравлюсь, — непонятно продолжает радоваться она. — Но завтра у нас много дел, потому отдыхайте, мальчики.

Она вешает сумку на плечо и решительно направляется к выходу.

Мы провожаем ее до машины и долго смотрим вслед красным габаритным огням, пока они не исчезают за поворотом.

— Ну, что съел? — ржет Паша, держась руками за живот. — «Без вас, Серафима Львовна, этот дом совершенно, ну совершенно, нет — совершеннейше опустеет», — изображает он меня и снова смеется.

— Да отвали, ты! — беззлобно говорю я, толкая его в бок и иду в дом.

Мне самому смешно. Вот так мы часто раскатываем губы на милую, притягательную улыбку нравящейся нам женщины, хотя абсолютно не знаем, что у нее в этот миг в голове…

 

Глава тринадцатая

НОВЫЕ УСЛОВИЯ

 

1.

— Лезь на дерево! — негромко приказал человек с винтовкой бродяге, — так есть хоть какой-то шанс спастись от собак.

Но тот не слушал его и продолжал продираться сквозь кусты.

— Стой! Или я стрелять буду.

Бродяга замер на месте, повернулся к человеку с винтовкой и сказал, медленно, точно через силу произнося слова:

— На дереве собаки нас все равно учуют…

Человек с винтовкой с досадой подумал о себе: «Ты что-то, брат, растерялся малость. Негоже это…».

И в это время ему показалось, что лай собак начал как бы удаляться. Он прислушался, сделав знак бродяге молчать. Лай собак действительно удалялся.

— Кажется, прошли мимо, — сказал человек с винтовкой.

— Да, — подтвердил бродяга.

— Спешат к развалинам, собак наверняка держат на поводках. Но они скоро вернутся, так что нам тоже нужно поспешать.

Беглецы не знали какое количество людей прошло мимо них, сколько с ними было собак, но в том, что эти люди вооружены и ищут именно их, чтобы убить, и даже первый, неожиданный винтовочный выстрел из кустов не спасет их, они были уверены без тени сомнения.

Они быстро вернулись к просеке и снова зашагали прочь от страшного дома у озера.

Минут через двадцать запыхавшийся бродяга стал отставать. Сказывались все же дни веселого отдыха, проведенные под сенью заброшенного дома. Человек с винтовкой заметил это, потому остановился и, резко обернувшись, сказал зло:

— Не отставай, если хочешь остаться живым…

Бродяга уныло посмотрел на него, но чуть прибавил шагу, стал понемногу сокращать расстояние между ними.

Человеку с винтовкой было в общем-то наплевать, останется бродяга в живых или нет, — для него он не представлял ни малейшей человеческой ценности, но в случае его поимки, он становился опасным свидетелем, который непременно тут же сдаст его преследователям и, чтобы избежать опасности, бродягу надо было застрелить прежде, чем он будет захвачен преследователями, но убивать его человеку с винтовкой не хотелось, как не хотелось бы убивать без особой причины любое другое живое существо.

Он стоял и ждал, когда бродяга догонит его. И в это время ветер снова донес до него отдаленный лай собаки. Но ветер тянул по просеке не оттуда, куда ушли люди с собаками, а наоборот, оттуда, куда направлялись они с бродягой.

Человек с винтовкой замер в замешательстве.

— Ты слышал? — спросил он бродягу.

— Что? — не понял тот, и тоже прислушался, затаив дыхание.

—  Собака? — спросил он через мгновение. — Где? Возвращаются…

Он уже готов был сорваться с места и бежать.

— Погоди, — жестом руки остановил его человек с винтовкой. — Тихо, не сопи…

Они постояли минуты две, прислушиваясь к шуму леса.

Собачий лай доносился с большими промежутками по времени, но он явно приближался и человек с винтовкой подумал, что очень скоро к нему добавится и лай этих тварей у них за спиной. Торопиться было просто необходимо.

— Быстро в лес! — снова приказал он бродяге. Он не знал, куда ему идти: вправо от просеки или влево, и куда можно выйти через лес, и сколько километров на это потребуется, —  лес казался дремучим и бесконечным, — вычислять путь и что-то предполагать не было времени — лай уже слышался явственно и собака там была не одна.

Они сошли с просеки прямо в густой кустарник и начали продираться сквозь чащу. Казалось, лес не хотел пропускать их дальше, он был в союзе с их врагами и всячески старался помешать двум человекам, убегающим от собак. Он крепко хватал за одежду, больно хлестал по лицу, подставлял под головы толстые суковатые перекладины, под ногами чередовал канавы и бугры, заваленные упавшими стволами.

Наверное, им только казалось, что они бегут — собачий лай по-прежнему быстро приближался, — они всего лишь в беге продирались сквозь кусты и лесные завалы, и просека все также была совсем рядом.

Неожиданно кустарник кончился, и они попали в полосу соснового редколесья, здесь они действительно побежали, причем, расходящимися направлениями и тут человек с винтовкой неожиданно понял, что собачий лай догоняет его. Он резко обернулся и этот его разворот спас ему жизнь — он увидел, как на него молча несется, разбрасывая по сторонам хлопья пены из красной пасти с длинными клыками, огромное, размером с двухгодовалого телка, покрытое гладкой палевой шерстью, жуткое чудовище.

На секунду он оторопел от ужаса.

Собачий лай продолжал приближаться, доносился он откуда-то из леса позади чудовища.

Оставалось, наверное, всего два-три прыжка. Человек с винтовкой справился с оцепенением, на смену которому пришло неистовство — он вскинул оружие и, не целясь, трижды подряд выстрелил в несущуюся на него живую палевую «гору»…

 

2.

Утром Серафима Львовна приехала за нами поздно. Мы с Пашей уже успели основательно изучить всю «папину» дачу — от домика до заднего забора, отделяющий наш участок от соседнего.

Накрапывал дождь, предвещая стойкое осеннее ненастье, и неубранная листва уже не шуршала под ногами, а липла на подошвы и ее приходилось постоянно счищать. Мы бродили по саду и дышали воздухом, — он был влажным и тяжелым, но все же прохладным и свежим, — после вчерашнего коньяка и душной ночи в наглухо запечатанном домике прогулка по саду казалась приятной и отвлекающей от черных мыслей. А впрочем, может быть, я просто нервничал и потому все, что было не связано с предстоящими делами, казалось мне приятным, оно освежало не столько тело, сколько душу, делало мир вокруг привлекательнее, а надежды вполне реальными.

Деньги были отданы, но конкретно неизвестно, кому и за что, — адвокат-ша, их взяла просто так и могла от всего отказаться в любой момент, ведь, кроме своих милых притягательных улыбок и зрелой женской сексуальности, она не давала мне никаких гарантий в успехе дела и все наши договоренности могли в любой момент оказаться обыкновенным блефом со зримыми для меня потерями, как денежными так и судебными. Бумаги же на меня, которые лежали в сейфе опасно вежливого капитана Михаила Никитовича Незовибатько, были вполне реальными, они угрожали, не блефуя, и, вроде бы, не требуя денег. А мне сейчас хотелось, чтобы мои деньги пошли по назначению. Нет. Я, конечно, доверял адвокат-ше, но не очень-то верил…

«Поздно или рано», — это смотря по чьим понятиям. По понятиям адвокат-ши она приехала к нам довольно рано, — несмотря на тщательно ухоженное и в меру подкрашенное лицо, в глазах ее прятались невыспанность и затаенная усталость.

Белая «Нива» остановилась у дачных ворот в двенадцатом часу дня, Серафима Львовна выбралась из нее, прикрыла прическу от мелкого и редкого дождя какой-то папкой, открыла калитку дачи. Мы с Пашей сидели на старых, продранных стульях на открытой веранде, нервно курили и смотрели на нее. Я, наверняка, — с надеждой и жаждой хороших новостей.

— Здравствуйте, ребята, — сказала адвокат-ша, преодолевая три входные ступеньки веранды.

Мы вскочили и тоже поздоровались:

— Здравствуйте, Серафима Львовна.

— Здрасте, Сера… Льна…

Адвокат-ша прошлась по веранде, потом повернулась к Паше и сказала с настойчивостью в голосе:

— Дорогой друг, не хочешь ли ты сварить нам кофе — там на кухне в шкафчике должна быть банка. А мы с Олегом пока побеседуем.

Паша, явно подражая мне, произнес с издевательской улыбкой:

— Для вас все, что угодно, Серафима Львовна.

И ушел на кухню. Адвокат-ша с сомнением посмотрела на покинутый Пашей стул и, видимо, боясь испачкать свое светло-серое пальто, садиться передумала.

— Олег, — сказала она, продолжая двигаться по веранде, — я звонила нужному человеку и сообщила, что ты привез все, как договаривались, но неожиданно возникли небольшие проблемы…

У меня похолодело внутри.

—   Что? — бестолково спросил я.

— Да ты не волнуйся, Олег, ты имеешь дело с серьезными людьми, — улыбнулась адвокат-ша.

— А я не волнуюсь, — ответил я и подумал: «Интересно, а ты бы волновалась на моем месте?».

— Сейчас мы поедем к следователю, — продолжала адвокат-ша, —помнишь того, который вел твое дело, Михаил Никитович?

— Помню,— без всякой радости по поводу таких воспоминаний ответил я.

— Вот он тебе все и расскажет.

— А вы не можете? — с печалью, наверное, фальшивой, в голосе спросил я.

— Не могу, — жестко и деловито отрезала Серафима Львовна.

«Эту женщину ничем не пронять. — подумал я уныло. — И как сумел оторвать ее для себя этот достойный господин Зебер? Ушлый, наверное, был? Или это она его оторвала?»

— Кофе готов, — донесся из кухни голос Паши. — Прошу к столу.

«И что такого секретного она мне сказала, что нужно было удалять Жбана? — подумал я, отправляясь вслед за адвокат-шей на кухню. — Или в ее делах так важна внешняя конфиденциальность? Игра все это и только…»

Паша широко лыбился с кофейником в руках. На столе уже стояли три чашки.

— Присаживайтесь, будем пить утренний кофе, хотя давно пора обедать, — доброжелательно съязвил он, наливая в чашки черную, дымящуюся жидкость.

Адвокат-ша пропустила его реплику мимо ушей, она, казалось, уже была сосредоточена на каком-то деле.

Мы не спеша выпили кофе и отправились в город. Теперь на машине адвокат-ши. Жбану она приказала сидеть на месте и не высовывать носа с дачи до нашего возвращения. Разве что сходить в ближайший магазинчик за продуктами и сигаретами…

Серафима Львовна уверенно —держалась за руль и непрерывно болтала. Я слушал ее и мне казалось, что ничего значительного с нами не происходит, все было простым и обыденным…

 

3.

Михаила Никитовича мы ждали еще два часа. Как обычно, его срочно вызвали куда-то к начальству и он не мог быть на встрече в им же самим назначенное время.

Теперь уже сердилась адвокат-ша. Она все время поглядывала на часы и молча исходила негодованием. Мы сидели на приставных стульях возле дежурного в конторе Михаила Никитовича и были с ней фактически на равных правах. И от этого мне было легко и весело.

Михаил Никитович появился около трех часов дня в мокрой куртке и с кожаной папкой под мышкой, подошел к адвокат-ше, поздоровался с ней и начал разговаривать о чем-то отвлеченном, уж точно не касающемся нас. Меня он или забыл в лицо, или просто не хотел замечать. Потом они по длинному коридору пошли к его кабинету, я тоже вскочил и поплелся за ними следом.

Только у двери кабинета следователя Серафима Львовна, словно вспомнив обо мне, обернулась и громко сказала:

— Олег, подожди пока здесь, нам надо пообщаться,.. — и скрылась вслед за Михаилом Никитовичем в кабинете.

Не знаю, о чем они там беседовали, но прошло минут пятнадцать, прежде чем адвокат-ша снова открыла дверь.

— Иди сюда, — сказала она, — говорить будете…

И, пропустив меня в кабинет, закрыла перед собой дверь, осталась за нею. Я понял, разговор у нас с капитаном Незовибатько будет с глазу на глаз.

На этот раз Михаил Никитович был хмур и чем-то недоволен. Он посмотрел на меня, как на явственный геморрой, и показал рукой на стул у стены. Я скромно присел, ожидая начала.

Словно подчеркивая значимость момента, Михаил Никитович опять долго перекладывал на столе какие-то бумаги, потом достал из сейфа папку из белого картона, развязал две тесемочки, что-то в ней почитал и только после этого произнес:

— Ты сделал все, как сказала Серафима Львовна, и это замечательно. Но не совсем, — озадачил он меня новой фразой. — Как ты теперь понимаешь, мы твое дело закрываем и ты, вольный казак, можешь гулять на свободе и при желании заниматься тем же самым. Так?

— Наверное, — тихо произнес я, еще ничего не понимая.

— Да, дело твое мы закрываем, но не совсем, — спокойно продолжал Михаил Никитович. — Его закрывают там, — он поднял глаза к потолку, — но и я-то не пальцем деланный, и потому я его пока придержу, пусть оно полежит в моем сейфе…

И он швырнул папку в сейф, шумно захлопнул дверцу, повернул ключ в замке.

— До поры, до времени, — безразличным тоном добавил он.

— Вы устраиваете мне кидалово? — спросил я.

— Никак нет, — ответил Незовибатько. — Что за слова такие: «кидалово»? — поморщился он. — Просто пусть пока полежит…

— И что мне делать? — хмуро спросил я, теперь уже все понимая.

Михаил Никитович долго молчал. Он достал сигареты, не спеша прикурил, попускал дым в потолок, потом сказал так, точно приговорил меня к расстрелу:

— Через три месяца, без Серафимы Львовны, без еще кого-то, без жалоб и нытья привезешь двадцать миллионов и отдашь лично мне, тогда в обмен получишь папку.

— Вы что, совсем охерели? — взорвался я. — Где я вам возьму столько денег?

— Это твои проблемы, — спокойно произнес следователь. — А впрочем, как хочешь. Ровно через три месяца это дело будет в суде. И помни, если ты кому-то расскажешь или хоть кто-нибудь узнает о том, что я тебе сказал, миллионы твои уже не помогут…

Я молчал, думая, чем бы его, такого вежливого и располагающего к себе, навернуть.

— А пока вот, забери свои документы, — он придвинул ко мне по голому столу пухлый конверт, — и можешь быть свободен. Но не забывай о том, что я сказал…

И, казалось, абсолютно потерял интерес ко мне. Я взял конверт и выскочил в коридор.

— Ну что? — спросила меня адвокат-ша. Она ждала у входа в здание во дворе конторы.

— Все в порядке, — с вызовом ответил я.

Мне уже не хотелось любви с ней, я жаждал применить к ней все сексуальные жестокости, которые только есть в мире…

Адвокат-ша, кажется, что-то почуяла. А может, догадывалась или знала точно, что так будет, и все поняла. Она не стала больше задавать вопросов и, слегка помрачнев, достала ключи из сумочки и зашагала к машине. Я направился за ней.

Когда мы выехали на центральную улицу, я спросил у нее:

— Серафима Львовна, сколько я вам должен?

— А? Должен? — не сразу вышла из задумчивости адвокат-ша. — Что должен?

— Ну деньги, этот, как вы говорили: гонорар.

То ли от расстройства, то ли от желания быть таким, я выглядел гораздо глупее, чем был на самом деле.

— Мы с тобой как договаривались? — отрывисто, с обидой в голосе произнесла адвокат-ша. — В случае удачи гонорар будет, в случае провала его не будет. Вот теперь сам суди: удача это или провал.

«Боже мой, — подумал я, — сколько людских хитростей существует, чтобы по твоей просьбе забрать твои деньги!», но вслух сказал в тон ей:

— Я не знаю, Серафима Львовна, удача это или провал. Не знаю и все…

Адвокат-ша повернулась ко мне и посмотрела на меня так, как женщины смотрят на себя в зеркало: долго, изучающее и с затаенной надеждой.

— Смотрите на дорогу, Серафима Львовна, — сказал я, наблюдая как «Нива» сама по себе решила перебраться в соседний ряд движения, — а то будет удача и вам, и нам…

Адвокат-ша опять переключила внимание на дорогу, несколько минут молчала, потом сказала прямо, — обида, уже не таясь, звучала в ее голосе:

— Если тот факт, что ты сейчас не за решеткой, а на свободе, едешь со мной, а через час можешь спокойно выехать на родину, ты считаешь провалом, то так и быть: будем считать его провалом мы оба. — Она немного помолчала и добавила:

— Мне не нравится, Олег, когда люди начинают хитрить.

«Некоторые люди», — хотелось добавить мне, но я, тоже помолчав как бы для важности и серьезности решения, снова спросил адвокат-шу:

— Сколько я вам должен?

Адвокат-ша заметно повеселела. И ее потянуло на философию.

— Понимаешь, Олег, меня интересует не столько факт получения от тебя денег, сколько факт успешности проведенной мной работы. У нас, у адвокатов, как ни крути, а работа все же творческая, творческому же человеку более важен успех в работе, а не материальное вознаграждение за нее…

«За такие бабки любой дурак может творить что хочет, — вновь с усмешкой подумал я, — а твои золотые цепочка и серьги, твой костюм и пальто, твоя «Нива» тоже кое о чем говорят…». Я был больше чем уверен, что она уже успела отломить свой кусок от тех ста миллионов, которые я ей отдал, и этой уверенности во мне никто не смог бы поколебать.

— Поэтому я довольна тем, что ты на свободе, можешь заниматься делами, любить женщин, что в твоем паспорте нет черной отметины судимости, а деньги — деньги дело наживное и у энергичного, умного человека они всегда будут. Так что, о размерах моего гонорара решай сам, я буду довольна любым твоим решением…

— Можно я еще чуть-чуть подумаю? — спросил я, слабо представляя себе аппетиты адвокат-ши и явственно ощущая всю пустоту своих карманов.

Мы свернули на дачный проселок из тырсы и «Нива» запрыгала по ухабам. Долгий мелкий дождь уже основательно подмочил дорогу, она была скользкой, брызгалась водой из мелких луж, но не проваливалась под колесами и ехать по ней не составляло больших проблем. Это было то бездорожье, которое у нас зовется дорогой только за то, что по нем можно проехать в любую погоду.

Жбан ждал нас с бутылкой шампанского, шоколадными конфетами и фруктами, которые он разложил по каким-то тарелкам производства тридцатых годов. У таких людей, как адвокат-ша и ее папа, все вещи служат долго, надежно и очень часто намного переживают своих хозяев.

— Я думаю, раз Олег здесь, на свободе, надо отметить такое событие, — с веранды завопил нам навстречу Жбан. — Проходите, все готово!

— Мне же нельзя, — сказала адвокат-ша. Она сняла пальто, обнажив прекрасную фигуру в синем костюме, повесила пальто на вешалку, и села за стол. — Ты, дружок, лучше бы сварил мне кофе.

— Будет вам и кофе, дорогая, Серафима Львовна, и, вообще, все, что вы пожелаете, — весело ответил Паша, — но для начала — бокал шампанского!

— Я же тебе сказала, мне нельзя, я за рулем…

— Это вам, при ваших-то связях, нельзя, Серафима Львовна? Не поверю. Да у вас все менты области в кармане.

— Ну ты, негодник! — улыбнулась адвокат-ша. — Ну ладно, давай, открывай бутылку.

Мы выпили по бокалу шампанского, потом — по чашке кофе. Пили долго, разговаривая как бы обо всем и в то же время — ни о чем. И когда все это было выпито, а время подобралось к пяти вечера и за окном повисли плотные осенние сумерки, я сказал адвокат-ше:

— Я все еще не знаю, Серафима Львовна, насколько тянет ваш гонорар. Поэтому прошу, назовите сумму сами.

Адвокат-ша посмотрела на меня и вдруг поняла: мы сейчас уедем и выставлять нас ей не придется.

— Вы не собираетесь ночевать? — с деланным удивлением спросила она.

— Нет, мы поедем, — ответил я.

— В ночь?

— Мы привычные. А там, как Бог даст… Надеюсь, доберемся…

— Меня бы устроила сумма в пятьсот тысяч, — тихо сказала адвокат-ша и тут же, как бы оправдываясь, добавила:

— Думаю, это не такая уж большая сумма.

Я страшно не люблю, когда что-то делают не так, а потом оправдываются. Нет, я был не против ее гонорара и даже понимал ее, но вот манеры типа: «иди сюда — стой там» мне никогда не нравились. Для меня все это складывалось из разных кусков в огромный ком, лепке которого пока что не было видно конца и всех его габаритов было не определить. Но виноват во всем, конечно же был я сам, — сам влез, сам и расплачиваюсь. Человеку стоит только один раз  вступить в гавно, а уж вонять потом оно будет само и долго. Но эта сумма означала конец моего финансового благополучия, даже за бензин на обратную дорогу теперь придется платить Паше.

Я протяжно посмотрел на адвокат-шу и подумал с сожалением: «Нет, ты все-таки классная по всем статьям баба, но только баба, а не человек. И жаль, что нельзя с тобой здесь переночевать, — это была бы мне хоть какая-то компенсация. И наверное, не будет такой возможности никогда…»

Я достал бумажник, отсчитал пятьсот тысяч и отдал адвокат-ше.

— Спасибо, — обыденно и холодно сказала она и спрятала деньги в сумку.

И почему в моменты таких расчетов всегда кто-то кем-то недоволен, каждый думает, что именно он в прогаре, хотя, казалось бы, все должно быть наоборот?

После этого мы оделись, заперли домик и вышли на улицу. На прощанье мы расцеловались. Я нахально поцеловал ее не дежурным поцелуем, а так, как целуют желанную женщину. Она сопротивлялась слабо, может быть, все-таки чувствуя какую-то вину передо мной и потому как-то неестественно стараясь угодить мне. Впрочем, все это могло мне только казаться, но все равно у нее были мягкие, теплые и сладкие губы, они очень нравились мне и так не хотелось от них отрываться.

Потом мы сели по своим машинам и уехали в разные стороны...

 

4.

И вот мы с Пашей едем домой.

Уже в полной темени выбираемся из города, сворачиваем на шоссе, вдоль канала ведущее к Дону. Погода совсем дрянь — поздняя, слякотная осень висит над степью и, кажется, незримыми путями проникает в душу. Дело завершено, искомый результат — налицо, но радости нет и не будет, на душе какая-то мутота, запутанная и тяжелая, точно попал ты по неведению и глупости в какой-то кокон, из которого нет возможности выбраться, и сделать ничего нельзя, хотя времени подумать предостаточно — до тех пор, пока и дальше все покатится само собой, без твоего желания, оставляя тебе лишь роль статиста, непрерывно отдающего долги.

В общем, мысли мрачные, настроение под стать погоде, но ехать домой нужно и надо начинать все сначала, только теперь с более отдаленного старта, чем прежде.

Пелена мелкого дождя в свете фар повисла над ветровым стеклом, дворики на интервальном режиме лениво смахивают ее, и она повисает вновь. Темень вокруг такая, что свет фар не достает до голых деревьев лесополосы, проплывающей метрах в двадцати от шоссе. Машин встречных мало и это как-то облегчает дорогу, которая здесь не очень широкая и ровная.

Я сижу за рулем, курю сигарету за сигаретой, мыслей, чувств у меня никаких, только ощущения моральные и физические, и я лишь мечтаю о том, чтобы не было тумана, — тогда уж точно, до утра мы не доедем.

Жбан на полуоткинутом сиденье дремлет рядом и, кажется, он отрешился от всего и ничего уже его не волнует.

— Паш, — спрашиваю я, не отрывая глаз от дороги, — как ты думаешь, удачно мы съездили или нет?

Жбан шевелится на своем сиденье, вроде бы молча выражает недовольство по поводу моей бесцеремонности, но отвечает голосом совсем не сонным, хотя и очень ленивым:

— Я думаю, все нормально, Шурин, не переживай. Главное, успешно пройти первый этап и добиться по нему максимальных результатов. А как быть дальше — жизнь покажет. Я думаю, и дальше справимся…

И он снова закрывает глаза. Я знаю, это лишь ничего не значащие слова утешения, но произносит их Жбан не из-за своей позиции дежурного при чужих проблемах, а потому что ему сейчас на самом деле ничего другого не сказать, и он цепляется за добытый нами результат, надеясь, что главные проблемы у меня позади. Но…

Я пока не говорю Жбану о тех условиях, которые мне поставил вежливый гад Михаил Никитович — не хочется раньше времени портить и Паше настроение. И потому я его больше не тревожу. На востоке чуть проявляются первые серые мазки рассвета, спать уже хочется нестерпимо и я сворачиваю на стоянку у заправочной станции — часок подремать. Времена сейчас опасные и ночевать где-то у дороги или в лесополосе просто безумие — свободно можно потерять и деньги, и машину, и жизнь.

Стоянка большая, забита фурами и легковыми машинами, вдоль площадки громоздятся ларьки, полные всякой всячины, и придорожные кафе из фанерных щитов и стекла. Я нахожу место между двумя фурами и втискиваю свою «девятку». Теперь надо сбегать отлить и можно отдохнуть.

Еще не успел выйти из машины, как уже стук в стекло. Кручу ручку стекла, и из мокрой темноты возникает миловидное женское лицо, сверху его прикрывает зонтик.

— Не желаете ли поразвлечься и хорошо отдохнуть? — спрашивает приятный, но робкий, вежливый и непрофессиональный голос.

Я внимательно смотрю на нее. На шлюху она не похожа, скорее — на сельскую учительницу или фельдшера. Плащик не скрывает ладной фигурки, лицо ее симпатичное, не накрашенное и нравится мне, хотя ей уже лет тридцать с небольшим, — такой я отдал бы все свои деньги, чтобы только она шла домой и не толклась здесь всю ночь, надеясь лечь под шоферню и хоть что-то заработать. Что там у тебя дома? Дети, которых нечем кормить, потому что государство тебе платит копейки, больная мать, пьяница-муж? Она не жалуется, хочет вытянуть жизнь, хотя, судя по всему — не свойственным ей способом.

— И где же мы будем отдыхать? Здесь в машине? — Она с надеждой кивает. — У меня не фура…

Она молчит, но не уходит.

— И сколько же этот отдых будет стоить?

Она заглядывает в машину, наверное, хочет разглядеть Пашу, который продолжает спать, и говорит неуверенно:

— Если с одного, то сто тысяч, если с двоих, то двести…

«Она готова и на двоих», — с сожалением думаю я.

— Что-то дорого, — просто так говорю я.

— Ну хоть по пятьдесят, — умоляюще произносит она.

Я толкаю Жбана в бок:

— Паш?

— У-у, — мычит он.

— Паш, ссуди два стольника.

— Зачем?

— Нужно очень…

Жбан вытаскивает из куртки бумажник, достает из него четыре бумажки по пятьдесят тысяч, подает мне и снова отваливается на сиденье.

Я протягиваю деньги женщине.

— Возьми…

— Это потом, — говорит она и берется за ручку задней дверцы. — Я думаю, вам понравится…

— Подожди, — останавливаю я ее. — Этого не будет. Будет только одно условие: ты сейчас берешь деньги и идешь домой. Хотя бы сегодня. Договорились?

Она долго смотрит на меня, потом молча берет деньги и снова смотрит, и я не пойму, что у нее на лице: дождь или слезы? Я понимаю, что не спасу ее, но хотя бы сегодня…

— Спасибо, — говорит она. — Будет из чего заплатить тут…

И уходит в темноту…

Не успел я откинуть сиденье и как-то устроиться на нем, как снова стук, теперь — по крыше. Теперь уже со злостью опускаю стекло.

Передо мною два мента. Оба молодые, длинные, с короткими автоматами. Лица уверенные и наглые.

— Бабки гони, — требовательно говорит один.

— Какие бабки? — не понимая, недоуменно спрашиваю я.

— За охрану, — говорит мент. — Мы же тебя охраняем.

— Охранять меня ты должен по закону, — уже начинаю распаляться я. — За это я плачу государству налоги.

— Поговори у меня, — мент наставляет на меня автомат. — Не знаю, что ты там и кому платишь, а сейчас гони бабки или уматывай отсюда!

Я смотрю на них. Даже в полумраке стоянки на вид им не больше двадцати двух- двадцати трех лет, на погонах «сопли», звездочек еще нет, но, наверное, обязательно будут. Сколько же вам было, когда Горбачев начал перестройку? Лет по двенадцать-тринадцать? Быстро же перестроились. Или им не надо было перестраиваться, просто время их пришло? Они молоды и потому думают, что их время бесконечно, они еще не знают, что время быстротечно и изменчиво, что их манеры очень быстро переходят в самое трудное для человека — дурные привычки, они настолько молоды, что мимо нар им никак не проскочить, — их времени на это им обязательно хватит.  Но сейчас они королюют.

— Сколько платить?

— Ты что совсем тупой? — усмехается мент. — По пятьдесят штук с носа!

Я еще раз смотрю на него. Он моложе меня лет на десять-двенадцать. Но если бы я был старше его даже на тридцать-сорок лет, его обращение со мной было бы точно таким же. Ведь за ним сейчас стоит вся власть во главе с президентом.

У меня зачесался затылок.

— У нас нет денег, мы на нуле. Домой едем, — я пытаюсь найти в нем человечность, а в этом мире —справедливость: да почему я должен ему платить? — Ведь утро уже почти…

— Так! Быстро! — заорал мент и передернул затвор автомата. — Чтобы через три минуты тебя здесь не было!

Что такое ментовский беспредел нам с Пашей хорошо известно, я запускаю двигатель и выезжаю на дорогу. Спать уже не хочется.

До дома остается какая-то сотня километров, за которой начинается другая жизнь. Должна начинаться…

 

Глава четырнадцатая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

1.

Такого чудовища он никогда в жизни не видел, но и теперь рассмотреть его как следует ему не удалось.

Оно как-то подпрыгнуло, потом перевернулось через голову и всей массой врезалось в ствол молодой сосны диаметром сантиметров в пятнадцать, от которого до человека с винтовкой было всего метра три. От удара дерево содрогнулось, застонало и с треском переломилось.

Человек с винтовкой с омерзением отпрянул в сторону.

Вслед за чудовищем на редколесье с лаем выскочили две большие собаки — рядом с ним они выглядели как две болонки возле овчарки, — одна из них кинулась на человека с винтовкой и он дважды выстрелил в нее, взвизгнув, она тут же издохла, не добежав до чудовища. Вторая собака чуток замешкалась на границе густого кустарника, тут же все сообразила и кинулась назад, человек выстрелил ей вслед, в ответ послышался визг, но потому, что он двигался, удаляясь, человек с винтовкой понял: выстрел был неудачный.

Зато в ответ началась пальба. Пули со свистом резали ветки вокруг, с глухим стуком впивались в стволы деревьев вокруг упавшей туши.

Человек с винтовкой бросился за ближайший песчаный бугор, на котором рос большой ольховый куст. Он не видел откуда идет стрельба, но на слух определил: стреляют с трех точек: слева короткими очередями долбил калашников, чуть правее частыми одиночками били два карабина. Стрельба была беспорядочной, но пули летели довольно густо и направленно точно, — человек с винтовкой неожиданно понял: стрелки видят убитое чудовище и ориентируются по нему. Он быстро пополз по мелкой ложбинке в сторону — подальше от палевой туши.

По сравнению с нападающими он занимал невыгодную позицию — местность вокруг была довольно открытая, а преследователи находились в кустах, но у него было преимущество перед ними — бесшумность его оружия, и такое преимущество нужно было использовать, а для этого надо было постоянно менять месторасположение, но двигаться в редком лесу опасно, — трудно было оставаться незамеченным. Правда, был еще один выход — быстро уходить в глубь леса и попытаться скрыться.

Стрелки продолжали стрелять, но из кустов не выходили и места своего не меняли, — значит, не знали точно, где он.

Он еще ни о чем не думал: кто эти люди, чем здесь занимаются и почему так настойчиво их преследуют, он просто чувствовал себя как на войне, — чтобы спастись надо либо убить врагов, либо не дать подстрелить себя. Одна только мысль пронзила его: а ведь эту стрельбу обязательно слышат те, которые ушли к заброшенному дому и теперь наверняка уже возвращаются, так что, скоро их тут станет много, а потому у него на все практически нет времени и шансов.

Он быстро пополз вдоль линии кустарников мимо того места, откуда стрелял автоматчик и через несколько минут увидел его спину. Сухо щелкнула винтовка и автомат отлетел в сторону.

Вслед за автоматом почему-то умолкли и карабины. Но зато явственно послышался отдаленный лай собак. Времени на размышления не оставалось совсем и человек, вскочив во весь рост, побежал через лес. Подальше от собирающихся в кустарнике охотников за людьми.

Про бродягу, с которым он расстался в начале редколесья, он просто-напросто забыл. И потому очень удивился, когда неожиданно наткнулся на свой, потерянный бродягой рюкзак. Он подхватил его и побежал дальше. Рюкзак показался ему тяжелее обычного, и он, остановившись, увидел на нем кровь. Это был плохой признак.

Собак не было слышно, и он, передыхая, дальше пошел шагом, тем более, что бежать становилось все труднее, — лес вокруг уже был смешанным и постепенно густел.

Шагов через двести он наткнулся на бродягу — покачивая головой из стороны в сторону, тот сидел на старом, трухлявом пне, держался рукой за левое плечо и сквозь зубы стонал. Плечо у него было залито кровью, которая сочилась между пальцев и, по всему, было прострелено.

Бродяга безвольно поднял голову навстречу подошедшему человеку с винтовкой и застонал громче.

— Что? — спросил человек с винтовкой. — Зацепило?

Бродяга молчал, продолжая покачиваться на пне.

Человек стоял и смотрел на него, не зная, как ему поступить. В том, что уйти им теперь не удастся, и собаки нагонят их очень быстро, он не сомневался. Он опустил винтовку и рюкзак на землю, подошел ближе к бродяге.

— Дай посмотрю,— сказал он, отрывая от плеча бродяги руку в подтеках крови.

Бродяга нехотя подставил плечо. Человек с винтовкой разорвал старую рубашку на плече бродяги и внимательно осмотрел рану, — она была серьезной, пуля вырвала кусок мяса на плече и, видимо, раздробила кость.

Человек достал из рюкзака свою сменную рубашку, разорвал ее и перевязал рану. Он понимал, что оставляет большую улику против себя, но иначе он поступить не мог. Бродяга громко стонал и скрипел зубами.

— Тише, ты, — сказал человек с винтовкой. — Терпи. Иначе нам хана…

Бродяга еще понимал его. Он перестал стонать и только скрипел зубами.

— Пошли, — сказал человек с винтовкой бродяге, но тот сидел на пне и снова качал головой.

— Пошли, — уже угрожающе повторил человек с винтовкой, и в это время они снова услышали лай собак…

Бродяга явно не мог подняться. Он, наоборот, все больше клонился на правый бок, и человек с винтовкой понял — он скоро упадет. Дело принимало совсем плохой оборот.

Он снова не знал, как поступить. Нужно было срочно уходить, но с раненным бродягой это было совсем не просто. Он попытался приподнять его — бродяга оказался на удивление тяжелым, к тому же едва передвигал ногами и его можно было только тащить, но со скоростью черепахи. А собаки, да и люди, как известно, бегают намного быстрее. И он снова опустил бродягу на пенек. Можно было бросить его здесь, но его обязательно поймают и тогда, даже у полумертвого выбьют сведения о нем. Можно было пристрелить бродягу, потом имитировать самоубийство, бросить рядом рюкзак, пистолет, но собаки все равно пойдут по следу.

Говорят, что из двух неизбежных зол надо выбирать наименьшее. Человек с винтовкой выбрал нечто среднее. Он решил оставить бродягу живым, но оружие и рюкзак пока не бросать.

Он подхватил рюкзак и снова бросился в лес. Лай собак был уже совсем близким…

 

2.

Дома нас ждала неприятность.

Уже совсем рассвело, когда мы въехали в город. Утро было серым и сырым, хотя дождь уже перестал,  — теперь на ветровое стекло летела мокрая грязь с дороги.

Город давно проснулся и начал свою бурную, нервную деятельность. Непонятно было, кто чем занимается, — работы у большинства не было никакой, но ревели машины, на автобусных остановках толпился народ. Это была не работа, а промысел. Каждый, кто не был ленивым и кому деньги не сыпались «с неба», промышлял, как мог. Это был хаотический промысел, промысел выживания.

Через полчаса мы были у Пашиной мастерской. На въездных воротах висел большой амбарный замок. Жбан посмотрел на часы.

— Вот, блядво! — выругался он, доставая из тайника в заборе ключ от замка. — Уже половина восьмого, а никого нет. Стоит только уехать, как все бросают работу.

Он открыл ворота, и мы вошли во двор. Привычного бега сторожа навстречу хозяину во дворе не наблюдалось.

— Что за херня? — снова удивился Паша. — И этот мудак где-то пропал!

— Жбан, подожди ругаться, — сказал я. — Здесь что-то не так. Смотри, что это такое?

На закрытых дверях, вделанных в металлические ворота бокса, белела какая-то бумажка. Мы подошли ближе. Бумажка переклеивала створку двери, на ней синела круглая печать, и было что-то написано красной пастой.

— Во! — опешил Паша. — Не понял! Опечатали! Какая же падла додумалась?

 Жбан разозлился всерьез, казалось, поднеси к нему порох, и он вспыхнет.

Я стал читать неразборчивую надпись. Все, что мы смогли из нее понять, это то, что против Паши действует городской ОБЭП. Стало как-то смешно, несмотря на серьезную печать и размашистую подпись какого-то ментовского капитана. Паша и экономические преступления! Паша с руками в мозолях ограбил наше государство. И Аркадий Семенович на куче денег, которую он бы не смог заработать честным трудом за две или три своих жизней, спокойно попивает коньяк и смотрит американскую дебильню. Как тут не смеяться? Если бы все не было так серьезно. И опасно.

Но Паша уже совсем раздухарился. Он сорвал бумажку и отпер двери бокса, вошел во внутрь. Я направился следом.

— Паш, — сказал я, — зря ты так. Надо бы сначала узнать…

— Вот сейчас и узнаем! — резко ответил Жбан, снимая трубку телефона. — Алё, Михалыч, ты чего это дома сидишь?.. Дуй быстро на работу…

Он положил трубку на аппарат, сел за стол и задумался. Я молчал, глядя на него.

— Слышь, Шурин, — через минуту спросил Паша, — тебе ничего не кажется странным?

Я продолжал молчать, хотя ничего странным мне не казалось, я просто чувствовал себя виноватым перед Пашей.

— А мне кажется, — сказал Паша. —  Кажется, что эта ария из той же оперы.

— Паш, ты сначала разберись. Может, дело-то выеденного яйца не стоит. — я попытался внушить ему надежду на мелочность проблемы, хотя сам чувствовал, что это не так.

— А-а, — махнул рукой Паша, встал и полез в стенной шкаф. — Просто так у нас ничего не бывает, Раз сделали, значит кому-то что-то надо. Только нам от этого не легче. Ты, в принципе, можешь ехать домой, отдыхать, а я сам здесь разберусь.

Он достал из шкафчика початую бутылку «Гжелки», большой чайный стакан.

— Будешь? — спросил он, свинчивая с горлышка пробку.

— Наливай, — ответил я.

— А как поедешь?

— Я здесь подремлю…

Мне очень хотелось знать, чьи это «шутки» с Пашиной мастерской, и кто за ними стоит.

Паша набулькал полстакана водки, потом порылся в шкафу, достал из него банку из-под кофе с солью, луковицу и кулек со старыми засохшими пряниками.

— Вот, — сказал он, разрезая луковицу на четыре части и сдирая с нее кожицу, — загрызать больше нечем…

Лук с солью под сладкие пряники — закуска, конечно, уникальная, но на нет, как говорится, и суда нет. Где наша не пропадала?

— Пойдет, — сказал я. — В первый раз, что ли? — А сам подумал: «Шашлыки теперь наверняка не скоро будут, потому и голый лук — за первый сорт».

Я выпил водку. Она была холодной и мягкой. Макнул в соль четвертушку луковицы, откусил и сразу понял: лучше бы не закусывал — соль и едкая луковая горечь сразу смяли водку, оставив во рту какую-то дрянную смесь. Жбан точно внял моим мыслям: водку  выпил, как воду, и сразу прикурил сигарету.

В голове у меня затуманилось, глаза начали слипаться — ночная дорога брала свое. Ехать домой уже было просто опасно.

— Паш, я покемарю часок, — сказал я. — Ты не против?

— Давай, — ответил Жбан, наливая себе еще полстакана водки.

— А ты? — спросил я, устраиваясь на топчане.

— Я буду ждать Михалыча. Да и передремал я все же не плохо.

— Ты не пей больше. Может, пойдут какие дела.

— Ты не боись, Шурин. Сейчас меня даже литр не возьмет, — сказал Жбан и вылил в себя водку.

Я понял, это на самом деле так, Паша молчит, но сильно нервничает и водка ему сейчас действительно нужна. В наше идиотское время всегда нужно быть готовым ко всему, потому нервы в нем — самый важный фактор.

Через пару минут я уже крепко спал на Пашином топчане…

 

3.

Часа через два Жбан растолкал меня.

— Вставай, — сказал он хмуро, — разговор есть.

Я сел на топчане.

Поздний осенний день моросил за окном мелким дождем и уже крепко заполнил помещение каптерки серым и скучным светом. Паша из-за стола молча смотрел на сидящего напротив Михалыча. Лицо его было злым и красным от выпитой водки. У входа на самодельном металлическом стуле устроился Жбанов племянник Сашок.

— Слышь, что эти хрены говорят, — сказал он, не поворачиваясь ко мне, — Михалыч при слове «хрены» поёжился, точно Жбан собирался его им ударить, — вчера менты наехали, капитан там какой-то в ОБЭП есть, Седликов его фамилия, он просто так решил меня проверить, может. морда моя ему не нравится. Он тут духарился во всю, начал «пробивать» машины, потом сверять журнал заказов — все было в норме, но тут он увидел четыре ската от «Волги», которые Толик привез отбалансировать, они, конечно же, в журнале заказов не зарегистрированы — Толик ведь свой, ему бесплатно делаю, но он прицепился к ним, нарушение, мол, затем вдруг объявил, что скаты эти ворованные и находятся в розыске, потому, бля, он, мол, мастерскую временно прикрывает, после этого рабочих выгнал, ворота опечатал и Михалыча дежурить не пустил, сказал, чтобы я к нему лично явился, как только приеду.

— Он из районного или из городского отдела? — спросил я, направляясь к умывальнику. Вода в нем была холодной и быстро согнала остатки сна.

— Из городского, вроде, — неуверенно сказал Паша. — В районном такого будто нет. Что будем делать?

— Для начала позвоним Авто, он сможет узнать, — ответил я, вытираясь не очень чистым полотенцем.

— Узнает, держи карман шире, — с досадой возразил Паша. — Не стал бы я связываться с этим фуфлом…

— Не гони, Жбан, он еще нам не отказал ни разу, — сказал я, набирая номер мобильника Автондила.

— Не отказал-то, не отказал, но он уже не с нами, пойми, Шурин, — съязвил Паша, делая нажим на слова «не с нами». — Он себя еще покажет, этот твой сраный Авто.

— Что-нибудь выдавить из него мы еще сможем, — упрямо повторил я, слушая трубку телефона.

Я набирал номер Авто пять раз и каждый раз скрипучий женский голос отвечал мне одно и то же: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны покрытия».

— Ну что? — ехидно спросил Жбан.

— Едем к твоему капитану,— ответил я, выключая мобильник. — Надо хотя бы знать, чего он хочет…

В том, что капитан Седликов «чего-то хочет» ни я, ни Паша не сомневались…

На улице стояла очень скверная для автомобилистов погода, когда мелкий дождь, не смывая, превращает слякоть в грязь, которая, оторванная от асфальта колесами и завихрениями воздуха, плотно, точно краска, ложится на поверхности кузовов, наглухо напыляет стекла и дворники, без полива воды, уже не в состоянии ее счищать…

Серое, старинной архитектуры здание городского управления внутренних дел обосновалось на одном из центральных проспектов города. У дверей главного входа нас встретил здоровенный «воротный» мент с автоматом на закруглившемся брюшке.

— Стой! Куда прешь? — остановил он нас с Пашей, угрожающе выставив автомат.

— Нам к капитану Седликову, — неуверенно произнес Паша. — По срочному делу.

— Вызывал? — осведомился воротный мент.

— Да, — Жбан сказал это так плохо, что мент сразу понял: врет.

— Повестка есть? — уже просто для отмастки спросил он.

— Нет, — ответил Паша, и я понял, он начинает психовать.

— Тогда валите отсюда, — сказал мент. — Нужны будете, вызовет повестками.

— Но мы по делу, — уже полез в пузырь Паша.

— Та-ак! Я сказал, освободите проход! — заорал воротный. — Или вам оформить нападение на городское управление!?

— Слышь, друг, — умоляюще попросил я, — ну скажи дежурному, пусть позвонит Седликову. Очень нужно. Друг я его, детства. Скажи, Жибанов моя фамилия.

Мент уже с некоторым интересом посмотрел на меня.

— С меня магар, — добавил я, дружески улыбаясь.

— Ладно, хрен с вами, — смягчился мент, приоткрыл дверь, крикнул в ее темное нутро:

— Антоха, у нас такой, Седликов, капитан есть?

— Есть, — донесся ответ. — На третьем этаже в ОБЭПе сидит.

— Позвони ему, скажи, тут два друга его ждут, как фамилия? — переспросил он меня.

— Жибанов.

— Жибанов, — снова крикнул он в полумрак вестибюля и, уже обращаясь к нам, сказал резко:

— А вы пока отойдите в сторонку, не положено тут стоять!

Мы отошли, закурили, положась на судьбу, которая каким-то образом оказалась в руках неведомого нам капитана Седликова.

Прошло минут десять, и из дверей парадного подъезда выскочил маленький, тщедушный брюнет в штатской одежде и направился к нам.

— Ты что ли Жибанов? — спросил он Пашу.

Мы внимательно посмотрели на него. Изначально он был суетлив и нервнен, нам это не нравилось, — такие по очень мелким причинам способны выкидывать большие фортели. Ничего, что, по нашим понятиям, должно быть в грозном капитане ОБЭП российской милиции, найти в нем было невозможно. «Обычный бумагомаратель, протоколы пишет», — почти удовлетворенно подумал я.

— Я, — ответил Паша, заминая в руке окурок.

— Седликов, — представился он небрежно. — Иди за мной! — И он направился к стоянке машин.

Мы с Пашей двинулись следом.

Седликов резко обернулся и бросил командным тоном:

— А ты побудь пока тут! — Я понял, что это в мой адрес. Мне очень хотелось сказать ему «пару ласковых слов», но плевать против ветра я не стал.

Они прошли к «девятке» цвета «мокрый асфальт», сели в нее. Тонированные стекла дверей были подняты и мне оставалось только ждать.

Вернулись они минут через пять. Капитан Седликов прошел мимо меня так, словно я был обычным фонарным столбом, которых на улице было огромное множество, и скрылся за массивными дверями главного входа. Паша подошел ко мне. У него был вид человека, которому только что сильно стукнули по башке чем-то тяжелым.

— Что? — напряженно спросил я.

Паша сокрушенно махнул рукой.

— Поехали, — сказал он.

Я ни о чем не спрашивал, давал ему возможность очухаться, прийти в себя.

Уже в машине, выкурив половину сигареты, Паша произнес почему-то шепотом и как бы ни к кому не обращаясь:

— Эта падла предупредила, чтобы я даже тебе ничего не говорил.

Я молчал, давая ему выплеснуться.

— Знаешь, что он придумал? — спросил Паша.

— Что?

— Бабки, сказал, чтобы завтра к шестнадцати часам привез. Два лимона.

— Ты думал, он тебе что-то другое скажет? — усмехнулся я.

— Нет, ну за что бабки? Пришел в мое отсутствие, составил протокол на эти четыре долбанных ската, закрыл на этом основании мастерскую, теперь говорит, неси два лимона, иначе посажу за укрывание краденого. Во, сука!

Я снова усмехнулся. Как похожи наши с Пашей ситуации, масштабы только разные, видно, российская милиция работает по накатанной схеме.

— Хрен ему! —  со злостью в голосе продолжал Паша. — Ни хера он у меня не получит! Ишь, гандон! Самого — соплей перешибешь, а сам туда же — лимонами ворочать хочет. И не подумаю! Пусть сажает!

— Паш, — сказал я, стараясь говорить, как можно мягче, — посадить он тебя не посадит, а нервы помотает. И бизнес ты свой потеряешь, работать тебе они не дадут. Надо везти бабки.

— Где я их возьму? Нашел миллионера!

— Надо выколотить остатки моих долгов. Это единственный выход. Два лимона — это не такая уж большая сумма.

— Это для кого как, — пробурчал Паша. — Не буду я ничего выколачивать.

— Надо, Паша. Остынь и подумай.

— Ну ты тоже мудак, Шурин! Сразу идешь на поводу. Думаешь они отстанут навсегда?

— Не думаю. Но это единственный выход из положения. Пока. Сейчас приезжаем к тебе и начинаем звонить.

— Ты думаешь, что тебе кто-то прямо сразу вернет долг?

— Надеюсь. А если действовать мы будем методами капитана Седликова? Сегодня предупреждаем, завтра — срок. Кто не поймет, того будем бить. Хватит друзей, которые входят лишь в свои проблемы. Нам надо решать наши…

Я чувствовал, как постепенно зверею. Да и на сам деле: какого хрена я должен уговаривать тех, кто мне должен вернуть деньги? Совесть — она или есть, или ее нет совсем.

— Хорошо, — наконец, согласился Паша, — давай попробуем. Авось из этого что-то и выйдет…

Короткий осенний день заканчивался, но впереди был еще длинный и слякотный вечер…

 

4.

Лиз любит порассуждать на всякие животрепещущие темы, даже — пофилософствовать. Лишь бы нашелся подходящий собеседник, особенно, если он мужского пола и в глазах Лиз выглядит умным и образованным. Она всегда старается выставить себя этаким «борцом» за справедливость, за честность и порядочность в отношениях между людьми в современном обществе.

Поразглагольствовать о сегодняшней жизни с ее искусственными и естественными, насущными проблемами, о правительстве и его ущербной для народа политике, о бандитах, торгашах и ментах-беспредельщиках, вспомнить недавнюю благополучную жизнь, вздохнуть о правдолюбцах-коммунистах, — это все в манерах Лиз. С ее уровнем общественных знаний и способностью усваивать и анализировать информацию делать это довольно сложно, но Лиз не это нужно, ей важно совсем другое — выглядеть умной и современной женщиной перед очередным собеседником со стороны, которых, как я узнал много позже нашего знакомства, у нее на работе среди клиентуры банка бывает вполне достаточно, и потому голос ее становится лекционно-размеренным, рассудительным, даже каким-то занудливым и чуточку неприятным (видимо, Лиз получала понятие об умных людях на лекциях в институте), но тут она насквозь пропитывается фальшью, перестает быть такой, какая есть на самом деле, и из замечательной, простой бабенки мгновенно превращается в искусственного монстра-говоруна в женском обличии. Но самое главное, Лиз совершенно не видит и не хочет понимать, ради чего ведутся доверительные разговоры и почему очередной собеседник так старательно ей поддакивает, укрепляя в ней уверенность в ее уме, деловитости и твердой жизненной позиции. Для Лиз главное — ее имидж, все остальное в таких беседах второстепенно и надолго в голове не задерживается.

Никогда не бросается в философские рассуждения Лиз только со мной. Может потому, что ей не нужно притворяться, стараясь выглядеть умной в моих глазах, — я и так ее хорошо знаю, — может, потому что я для нее малозначимый собеседник, на которого не нужно производить впечатление, и перед которым трудно создать фальшивый образ умной и деловой современной женщины, а скорее всего, потому что голова ее постоянно занята чем-то другим, плотно связанным со мной и с нашими отношениями. Только со мной она, пожалуй, бывает естественной и простой, без фальши и рисовки. Я все это вижу и, когда говорю ей об этом, она злится и попросту относит все на счет моей неуемной ревности к другим мужикам, то есть, к тем, кто «ее ценит».

И потому, когда я ей что-нибудь рассказываю выходящее за пределы ее планов и расчетов, она почти все время молчит. Тогда от нее не несет фальшью, и это уже просто замечательно выглядит со стороны.

Вот и сейчас мы лежим в постели, и я пытаюсь что-то рассказать ей о своих мытарствах последних дней октября. Нет, любви сегодня не было — Лиз почему-то надута, она быстро застилает постель «для меня», потом долго возится на кухне, гремит тарелками в раковине, я терпеливо жду ее, лежа на диване, она приходит одетой в пижаму — это значит, что «сегодня она не настроена», — молча перелезает через меня и укладывается на постель, демонстративно повернувшись ко мне спиной. Причин к ее бзыкам сегодня, на мой взгляд, нет  никаких, ей просто хочется в очередной раз показать характер, я же привычно на это стараюсь не обращать внимания, хотя мне очень хочется встать, одеться и уйти, но я не делаю этого, зная, что даже на это она не обратит внимания.

— Лиз, — зову я и осторожно просовываю ладонь под ее руку, и кладу ее на грудь. Она не шевелится.

— Лиз, — повторяю я, — хочешь, что-то расскажу?

Она молчит.

— Лиз, тебе совсем ничего не интересно? — снова спрашиваю я, хотя знаю точно — не интересно, у нее сейчас свое, а «свое» для Лиз свято. Теперь молчу я. Сейчас мне остается только спать. Но Лиз свои бзыки не оставляет без продолжения. Я поворачиваюсь к Лиз спиной и она тут же реагирует на столь «хамское» для нее движение — тоже поворачивается на другой бок. Но пока еще молчит, а я жду продолжения.

Но я, наверное, еще плохо знаю Лиз.

Некоторое время лежим молча, Лиз слегка посапывает — так обычно она засыпает. «Неужели?» — с усмешкой думаю я и тоже начинаю дремать. Неожиданно слышу вопрос:

— Ты все мне сказал?

— А что ты хочешь? — я подваливаюсь к ней, пытаюсь обнять и втиснуть свою ногу между ее ног.

— Не трогай меня! — руки ее упираются мне в грудь, ноги сжаты в единый монолит.

— Лиз, — говорю я ласково, пытаясь изменить ситуацию. — Ну что ты все же хочешь?

— Ничего не хочу! — говорит она и дышит зло, прерывисто. — Теперь уже ничего не хочу!

— Лизок, ну хватит злиться, — стараюсь ублажить ее я. — Мы все проблемы порешаем…

— Ты порешаешь!? Для тебя моих проблем не существует, потому что я у тебя на последнем месте.

— Лиз, прекрати, — потихоньку уже раздражаюсь я. — Не неси чепухи…

— Вообще, ты бессовестный! Ты никогда ко мне хорошо не относился! — уже почти голосит Лиз, но я знаю, плакать она не будет, я никогда не видел у нее на глазах главного бабьего оружия — слез, и это тоже черта характера Лиз.

— Лиз, ты сама имей совесть. Посмотри хорошенько по своей квартире…

— Нечего мне там смотреть, ничего там нет… — Лиз уже уперлась и свернуть ее в сторону теперь невозможно. — А если и что и есть, то только с боем, со скандалом!

В такие моменты чувство справедливости напрочь отсутствует в Лиз, она не наговаривает, ей на самом деле так кажется, но если ей это кажется, то для нее это так и есть на самом деле.

— Тебе нужны деньги? — спрашиваю я.

Лиз молчит.

— Сколько тебе надо? — повторяю вопрос сердито. Я уже не обнимаю Лиз, мы просто лежим рядом на диване, точно случайные соночлежники.

Лиз продолжает молчать.

— Сколько? —  переспрашиваю я.

— Два миллиона… На ремонт… Я смотрела… Но ты не переживай, — мне от тебя ничего не надо, я найду деньги и без тебя! А то ты удушишься…

Это уж слишком! Что же ты раньше не находила? Я встаю, иду в прихожую, достаю из шкафа пиджак. В боковом кармане лежат два миллиона с большим трудом сегодня собранные с должников и приготовленные для Паши. Я знаю, что делаю ошибку, подтверждаю слова Лиз о том, что деньги у меня есть и я просто жадина, но как все это объяснить человеку, который ничего знать не хочет, предпочитая только вопить? Слушать эти вопли дальше? А Паша? Паша друг и он все поймет, у нас есть еще день и мы что-нибудь придумаем — безвыходных положений не бывает.

Тогда я еще не понимал, что благородство надо проявлять только по отношению к благородным людям, хам по натуре просто твоего благородства не поймет и даже не обратит на него внимания или посчитает за глупость — у него на эти вещи свои расклады и понятия.

Я разворачиваю бумажный сверток, беру деньги и несу их Лиз.

— На, — говорю я, — здесь два миллиона.

Лиз молчит и не шевелится. Я кладу деньги на диван рядом с ней.

— Я сказала, мне от тебя ничего не надо! — взвизгивает Лиз. Она хватает деньги и швыряет их в мебельную стенку, — «деревянные» тысячные бумажки широко разлетаются по комнате.

Я беру брюки, быстро одеваюсь и ухожу, слыша вслед себе голос Лиз:

— Давай, проваливай… Я все равно их выкину в мусоропровод, — голос ее срывается на крик, она бы с удовольствием поорала еще, но постоянно помнит о соседях и звукопроницаемости стен в ночное время, и потому только издает яростные, но негромкие звуки.

Я знаю: не выкинет. Лиз способна выбросить в мусоропровод все, что угодно, кроме денег или того, что стоит денег, и еще я знаю: может даже, протянет до утра, но соберет, и для себя делая вид, что вынуждена заниматься этим, соберет и спрячет, только сейчас мне это абсолютно безразлично. Женщины созданы нам на радость, вот я и получаю свою.

В лифте смотрю на часы: два часа ночи! Хорошо побеседовали, полюбили друг друга. Надо ловить такси…

«Вот и замкнулся грабительский «Бермудский» треугольник, — совершенно без злости думаю я, выходя на улицу, — на одном углу бандиты, на другом — родная милиция, а на третьем — любимая женщина. И каждому подай немедленно…»

На улице хмурое небо уже очищается и высвечивается крупными звездами. Кажется, подмораживает…

 

(Продолжение следует)

Если будут желающие читать дальше, будет и продолжение. А. Береговой.