АЛЕКСЕЙ БЕРЕГОВОЙ

 

Капкан для лохов

роман

Социально-психологический детектив

 

Первая часть здесь>>

Часть вторая

В МОРЕ БУРЬ НА ВОЛНАХ СВОБОДЫ

 

Глава пятнадцатая

УСАДЬБА В ЧАЩЕ ЛЕСА

 

1.

Он бежал, одной рукой держа за лямки рюкзак, другой — сжимая цевье винтовки и понимая всю бесцельность и бесполезность своего бега, — его все равно догонят, груз только отягощал и замедлял бег, но он все не решался бросить рюкзак — наличие рюкзака, содержимое которого будет нужно «потом», как бы давало надежду на благополучный для него уход от погони. Но лай собак очень медленно, но все же приближался, а сам он чувствовал, как постепенно теряет силы.

Лес в этом месте был довольно редкий, без завалов из старых стволов, словно кто-то его расчистил для удобства поимки убегающего врага. Начался пологий подъем, и человек, стараясь не терять скорости, побежал вверх, Задыхаясь, он преодолел уже метров сто и тут услышал первый выстрел, пуля просвистела рядом, срезала ветку на березе и ушла в глубь леса. Он оглянулся и увидел далеко внизу человек десять вооруженных людей в камуфляжной форме с тремя собаками — благо, что они держали их на поводках, видимо, опасаясь, что человек с винтовкой всех псов перестреляет. Он понял, что все равно они его нагоняют Справа попалась какая-то яма и он, не останавливаясь, швырнул в нее рюкзак, после чего побежал немного быстрее.

Подъем становился все круче и круче, а выстрелы все чаще и чаще, и он, подгоняемый свистом пуль, побежал к гребню возвышенности, все-таки до конца не понимая, почему на него и на бродягу устроена охота, какое отношение они с ним имели к делам людей в камуфляже.

Он выскочил на гребень возвышенности и чуть не свалился вниз — дальше шел почти вертикальный обрыв, поросший кривыми, тонкоствольными деревьями и невысоким, но довольно густым кустарником.

Он упал на задницу, съехал по бурой, жесткой траве крутого склона несколько метров вниз, застрял в кустах и тогда, приподнявшись над ветками, осмотрелся. Сердце, уже стремившееся выскочить из груди, теперь забилось радостно и призывно. Далеко внизу, на дне глубокой и узкой лощины он увидел свое спасение…

Перед ним лежала широкая ложбина, глубиной метров в сто и шириной с полкилометра, рассекающая гору на две части, словно кто гигантским ножом разрезал ее пополам. И там, на самом дне, он увидел белые строения, нечто, похожее на санаторий: большое двухэтажное здание, — видимо, главный корпус, несколько домов поменьше, позади них, у самой чащи, густо покрывающего дно лощины леса, какие-то хозпостройки, загородки из сетки, площадки и дворики, — все было обнесено глухим кирпичным забором, в котором с противоположных сторон по направлению длины расселины прорезались двое  железных входных ворот, крашенных зеленой краской, —одни из них смотрели прямо в лес, от других, неизвестно куда уходила асфальтированная, довольно исправная дорога — судя по всему,  пользовались ею довольно часто. Длинная и высокая металлическая труба у приземистого здания, по- видимому, котельной, струилась легким дымком. Там были люди и до них, по его прикидке, оставалось метров триста крутого спуска, — все же спуска, а подъема. Вид внизу ободрял и внушал надежду.

— Вот почему эти суки палить стали, старались не дать мне перевалить гребень, а теперь замолкли, выдавать себя не хотят! — зло, но удовлетворенно вслух сказал он. — Ну теперь посмотрим!

Все это он рассмотрел в одну секунду, глянул, точно сфотографировал, и, мгновенно всё оценив, побежал дальше вниз. Бежать было не так просто, как он предполагал, — местами приходилось буквально продираться сквозь заросли, огибать ямы и завалы. Это удлиняло путь, но выстрелов больше не было, и лая собак теперь он не слышал.

 Примерно на половине спуска до него донесся шум бегущей воды. Он на секунду остановился и прислушался. Да, где-то слева и внизу протекала речка или ручей, который, видимо, с шумом падал с некоей высоты и уходил дальше по лощине. Теперь человек с винтовкой уже не знал, хорошо это для него или плохо, — там, за гребнем горы, он просто мечтал о какой-нибудь речке или водоеме, — они помогли бы ему уйти от собак, теперь же речка становилась дополнительным препятствием на его дороге к спасению.

Примерно через две трети пути, он снова остановился и прислушался. Вокруг было тихо, только легкий ветер шелестел ветвями деревьев, перекликались какие-то птицы, да по-прежнему внизу шумела бегущая вода. Преследователи либо отстали, либо на верх не пошли, имея на то свои причины, и человек с винтовкой несколько успокоился. Он выбрал место, откуда ему хорошо была видна вся обнесенная забором усадьба, присел на какой-то бугорок, достал из кармана сигареты. Можно было чуток передохнуть и как-то осмыслить происходящее.

Он закурил, глубоко затянулся и, прислонившись спиной к стволу березы, прикрыл глаза, пытаясь максимально расслабиться. И в это время он снова услышал лай собак.

 Сначала он даже не понял, что происходит, открыл глаза и предельно напряг слух. Да, собаки лаяли с противоположной стороны, именно внизу, в большом дворе этой загадочной усадьбы и он, теперь стал внимательно осматривать лежащую перед ним, как на ладони, центральную часть двора — хозпостройки, котельная теперь были скрыты от него зарослями деревьев.

То, что он вскоре увидел, заставило его остолбенеть. Там, внизу, через пустынный, казалось, вымерший, двор от хозпостроек  к большому зданию прошли двое людей в камуфляжной форме, в руках у них были автоматы Калашникова, один из них держал на поводке большую рыжую кавказскую овчарку. Они быстро пересекли двор и скрылись между колоннами главного входа. И тут, в стороне хозпостроек, снова залаяла собака. Он понял, что видит перед собой хорошо укрепленный военный городок, может, засекреченный, но все равно свой, армейский, который в любом случае выручит, спасет от преследователей — привычное отношение к армии, как к защитнице людей, еще срабатывало в нем, но тогда ему неизбежно предстоит встреча с властями, а это совсем не входило в его планы.

Человек с винтовкой задумался. Идти куда-то, не зная, что тебя там ждет, всегда опасно, не идти — для него сейчас было еще опаснее, и он теперь не знал, как ему правильно поступить и потому не решался ни на что. Но кто его преследует? И за что? Он десятый раз задавал себе вопрос и все не мог найти ответ. Если это те люди, что ищут его, то при чем тут бродяга, почему они напали на эту веселую компанию бомжей и отчего бродяга прибежал таким перепуганным. Как и куда, в конце концов, исчезали люди? Как получилось, что его судьба переплелась с судьбами бродяг, которых он прежде никогда не видел? Человек с винтовкой был уверен в том, что стреляя в преследователей, он всего лишь защищался, спасая свою жизнь.

И в это время он увидел, как по проселочной дороге к воротам подъехал большой красный джип «Nissan - Patrol» и вид этого джипа почему-то смутил его. На вооружении российской армии японских джипов не было, правда, джип мог быть частной собственностью какого-нибудь генерала, но он все же замер на месте, продолжая наблюдать за тем, что происходило внизу, и все больше укрепляясь в своих сомнениях...

 

2.

— Паш, извини, друг, придется начать все снова, — сказал я, садясь за стол в его каптерке. — У нас еще целый день впереди.

Жбан посмотрел на меня и ничего не сказал. Я тоже молчал. Говорить ему, наподобие Толика, что эта, мол, курва Лиз вытащила у меня все, с таким трудом собранные, деньги, значит искать виноватого на стороне и перестать быть мужчиной. Но Паша и так все понимал. Он знал, где я был и с кем. Он никогда не вмешивался в наши отношения с Лиз, помалкивал, но всегда не одобрял их, старательно избегая совместных с нею поездок к морю или других подобных мероприятий, и я это знал. Между нами на этот счет установилось некое молчаливое соглашение и мы старались оба не касаться этой темы: Лиз, кроме того, что была законченной стервой, еще была и роскошной женщиной, как раз из тех, кто порою намертво привязывают к себе мужчин, особенно слабохарактерных. И коснись мы  с Пашей темы наших отношений с Лиз, выяснять бы пришлось уже величину сил моего характера, воли и мужского достоинства, а мне очень бы не хотелось этого, — в своих жизненных проблемах и отношениях с женщинами я всегда старался разобраться сам.

— Распечатал он тебе мастерскую? — спросил я так, чтобы только что-то спросить, ведь, знал же, что нет, и не распечатает пока сполна не получит деньги, но спросил.

Паша, сделав гримасу зубной боли, покачал головой, потом поднялся из-за стола и включил электрический чайник.

— Кофе будешь? — мрачно спросил он.

Кофе сейчас мне был просто нужен. Прошедшая ночь тяжелым осадком сидела во мне, смотреть Паше в глаза было невыносимо тяжело. Конечно, лучше бы водки, но одного дня для дела очень мало, чтобы менять его на выпивку.

— Паш, мне еще Студень должен два с половиной лимона, — сказал я, набирая в банке растворимый кофе «Tchibo».

— Ну и что? — так же мрачно переспросил Жбан.

— Поедем сейчас и заберем.

— Так он тебе и отдал. — Паша налил кипяток в чашки, тоже присел за стол. — Держи карман шире…

— Паш, у него есть «девятка», довольно новая. Лимонов на сорок пять потянет.

— Ну и что? — Жбан медленно размешивал сахар в чашке и, казалось, думал о чем-то своем.

— Паш, — начал говорить я, стараясь четко и твердо произносить каждое слово, — нас с тобой всегда, везде и кому ни лень ставят к стенке, не просят, а требуют, хотя не имеют на это права, потому что отбирают наше, ставят условия и назначают конкретные сроки, а мы, чтобы получить свое, только просим, клянчим, входим в чье-то положение, подставляя за это собственные головы. Потому нас и не уважают, думают, куда они денутся, перебьются. Студень мне уже четыре месяца просрочил. Сейчас поедем к нему и скажем, чтобы через четыре часа были деньги, а не будет — заберем машину в счет уплаты долга. И как положено — без сдачи. На десять лимонов за его машину я в пять минут найду покупателя. И без документов. Пусть ищет. Захочет, найдет.

— Как ты заберешь? — спросил Паша недоверчиво.

— Как все! — я сжал кулаки и показал их Паше.

— Бандитскими методами?

— А что делать? Сейчас все вокруг бандиты.

— Он кинется собирать своих корешей.

— Его кореша — по понятиям. Должен — верни. Вряд ли кто возьмется выручать, скорее самому могут подкинуть.

Паша задумался, вдыхая над чашкой запах кофе. Потом достал из пачки на столе сигарету, закурил.

— А что, — сказал он минуту спустя, — в этом что-то есть. Надо озвереть, иначе не выйдет. Говорят же, с волками жить — по-волчьи выть.

— Ну вот и ладненько, — обрадовался я. Согласие Паши как бы частично снимало с меня вину за потерянные деньги прошедшей ночью. — Сейчас допиваем кофе и сразу едем к Студню.

— Хорошо, — согласился Паша…

 

3.

Редкий мужчина скажет вам с уверенностью, почему он живет именно с этой, а не с другой женщиной, и вообще, — зачем он состоит с нею в браке и что этим выгадал. Если мужчина из тех, кто никогда и ни о чем толком не задумывается, его ответ будет общепринятым стандартом: встретил, мол, девушку, полюбил, захотел создать семью и с тех пор живет счастливо в благополучии и с твердым взглядом на будущее. Мужчина, который привык думать и анализировать, ответит по другому: сам не знаю, как вышло, наверное, ничего не приобрел, скорее прогадал.

Зато практически каждая современная женщина из тех, которым не удалось зацепиться за знаменитость или большие деньги, с уверенностью скажет, что все вышло случайно, что не попался никто, более подходящий, и она вынуждена была принять худший вариант и выйти замуж за человека, который потом загубил ей жизнь. «Ты загубил мою жизнь». Наверное, не менее девяноста процентов замужних или бывших замужем женщин бросали  эту фразу своим мужьям через несколько лет после свадьбы. Основа психологии женщины, особенно современной, — это поиски виноватых в своих опрометчивых поступках на стороне и самой близкой целью в этих поисках, естественно, оказывается муж, на которого можно валить все, — «подруги  меня поймут, общество поддержит».

Как раз об этом говорила Студню его жена Зина и как раз в тот момент, когда мы подъехали к его дому. Вернее, не говорила, а орала, вспоминая какого-то Витю, за которого она могла бы выйти замуж и быть счастливой на все сто — он теперь в больших ментах служит и «вон как живет со своей худосочной мымрой», а она, дура, пошла за человека, который «загубил ей жизнь».  Из всего, что она орала своему мужу, точно понять мы могли лишь одно: что Зина на самом деле «дура», как периодически в ответ на ее слова называл ее Студень, об остальном  же: кто этот большой мент и что значит «вон как живет», и если это хорошо с «худосочной мымрой», то осталось бы оно таким же хорошим при его жизни с Зиной, и, вообще, взял бы он ее замуж или нет, а может, как обычно, — просто потрахал бы и забыл о ней, — мы могли только строить предположения и догадки. Но Зинина уверенность в своей прежней предполагаемо счастливой, а теперь разменянной по дешевке на Студня, судьбе внушала надежду на то, что вполне могло случиться и так, как она об этом кричала.

Студень жил в одном из районов частной застройки города на берегу Дона с хорошими домами, густыми виноградниками и обширными участками под сады и огороды, и постоянно вялящейся под навесами рыбой. Здесь еще до недавнего времени во многих дворах держали скот. Студень — кличка не блатная, уличная, — он по фамилии Студеникин, и к его внешнему виду она совершенно не подходила: он сухощавый, жилистый, молчун с постоянной хитриной в глазах, и потому среди наших ребят слывущий ненадегой, — человеком, который запросто мог подставить, чтящим только свои интересы, но все равно неизвестно за что Студень пользовался кое-каким авторитетом среди парней, — возможно, за то, что часто предоставлял приют «дружбанам», приезжающим на рыбалку, давал иногда снасти, лодку.

Никто толком не знал, чем Студень занимается, но жил он крепко, мешая обычные крестьянские доходы с полукриминальными — он не гнушался ничем, потому имел хороший дом, хорошую машину, хороший достаток, хотя, по мнению все тех же парней, никогда не имел денег.

Его «обиженную», обабившуюся в тридцать пять лет жену Зину мы знали плохо, — она была полной противоположностью Студня: толстая, рыхлая, с постоянно спутанными волосами и вечно недовольная мужем и его друзьями. Мы стояли у закрытой голубой калитки в больших металлических воротах усадьбы Студня, слушали возмущения Зины, прилетающие из летней кухни и ждали, когда она закончит браниться.

— Кто-то подъехал, — неожиданно сказал Студень, — пойди посмотри…

— Пойди сам, — огрызнулась Зина, чем-то гремя на кухне.

— Я в трусах, — спокойно сказал Студень. — Ноябрь на улице.

— А я без трусов! — снова огрызнулась Зина, и было непонятно правда это или она так только сказала, на зло Студню.

— Дурак, Студень, — тихо сказал Паша, — летнюю кухню построил у самых ворот, — все слышно на улицу.

— Да им по барабану, — ответил я, надавливая кнопку звонка на воротах. — Разборки, небось, каждый день, и все вокруг привыкли.

Погода совсем наладилась: на много дней хмуром небе проступило, наконец, неяркое солнце, ветра совсем не было и легкий морозец стянул белой пленкой мелкие лужицы на тротуаре и проезжей части улицы. Казалось, погоде вновь вернулось настроение, а в этой, обычно совершенно зеленой, а теперь — золотисто-багряной части города начало ноября выглядело особенно замечательно, здесь даже дышалось легче — воздухом, пропитанным запахами сырости, гниющей листвы и садовой свежести.

Через пару минут калитка открылась, и мы увидели Зину — из-под пальто торчали голые белые ноги, обутые в глубокие деревенские галоши.

— Андрей дома? — спросил я, надеясь, что Зина помнит меня.

— Зачем он вам? — довольно грубо переспросила Зина, заполняя собой калитку.

— Скажи ему, Паша Жбан спрашивает, — вмешался Паша, — поговорить надо.

— Щяс! — с выражением произнесла Зина, и калитка перед нами захлопнулась. Мы стояли на улице и не знали, что дальше выкинет Зина: то ли позовет Студня, то ли «вот вам…!».

Паша собрался звонить еще раз, но калитка открылась, и мы увидели Студня — он был в том же самом пальто, что и Зина, из разреза на груди проступала синяя майка. 

Он только глянул на нас и все понял. Но хитрые глаза его изобразили радость, щербатый рот растянулся в широкую улыбку:

— Ба-а! Какими судьбами, братаны!?

— Дело есть, — сказал я серьезно, не разделяя его показушного веселья.

— Заходите, будьте гостями, — засуетился Студень, пропуская нас в калитку. Большой лохматый пес со злобным лаем бросился на нас от большого кирпичного гаража в глубине двора, но резко придушенный цепью с ошейником, только захрипел, затих и вернулся к будке.

Весь двор от ворот до гаража был заасфальтирован, слева вдоль асфальта, расположилась сильно похожая на просторный флигель летняя кухня, справа — большой кирпичный дом с верандой и высоким крыльцом. Деревянные части всех построек были аккуратно выкрашены белой и голубой красками и, видимо, совсем недавно. Все пространство над нами от ворот до гаража и между кухней и домом было заплетено виноградом, подвешенном на металлическом каркасе из тонких труб и проволоки. По всем меркам, это подворье выглядело благополучным и деньги здесь должны были водиться.

Я ободряюще глянул на Пашу, тот понимающе кивнул в ответ.

— Проходите, проходите, — суетился Студень, пропуская нас в кухню. — Зин, встречай гостей.

На его призывы Зина никак не реагировала.

Но нутро летней кухни было полной противоположностью ухоженному двору. Такого бардака даже трудно себе представить. Все раскидано, разбросано, по двум кроватям с никелированными спинками и широкому дощатому столу, перемешаны тряпки с грязной посудой, какие-то ящики, пустые банки, бутыли и бутылки, железяки и досточки, — кругом застарелая грязь, полы в кухне не мылись, наверное, лет двадцать. Единственное свободное место образовалось у печки, которая сейчас топилась и весело потрескивала дровами.

— Садитесь, — Студень придвинул две деревянные самодельные табуретки, смахнул рукавом со стола на пол какие-то деревяшки, освободив часть его поверхности. Сам он уселся на одну из кроватей, застланной каким-то тряпьем. — Зин, — обратился он к жене, когда мы уселись на табуретки, — у нас там, кажись, бутылка была.

— Была у собаки хата! — донесся от печки голос Зины. — Нет у нас никакой бутылки.

— Ну тогда сгоняй в магазин.

— Тебе надо, ты и гоняй. Нашел девчушку на побегушках.

«Ну хоть бы в чем уступила. Как собака цепная, а ведь, молодая еще, — подумал я, глядя на Зину, мывшую посуду в кухонной мойке под краном. — Как с такой жить?».

— Андрей, — сказал я, отводя глаза от Зины, — не надо бутылки, не будем мы пить, — не затем приехали. Дело есть срочное.

— Дело важное, на три копейки! — почему-то засмеялся и, как мне показалось, довольно нервно, Студень. — Ну давай, выкладывай, что за дело.

— Мы хотели бы наедине, — шепотом сказал я. — Можно, чтобы она ушла?

— Это нельзя сделать даже при помощи атомной бомбы, — сказал Студень, но я понял, — он и сам не хочет жену отсылать, надеется на ее помощь в случае чего.

— Тогда давай выйдем мы, — предложил я, — на пять минут.

— Мне одеваться полчаса, — сказал Студень, привалившись спиной к подушке и тем самым говоря нам, что выходить никуда не намерен.

— Шурин, ну какого ты хрена бодягу разводишь! — не выдержал, вмешался Жбан. — Говори сразу. Какая разница здесь она или нет, все равно знать будет.

Да, проклятая деликатность. Все пытаемся грязные дела воткнуть в рамки приличия. А Зина все равно навострила уши, притихла сейчас…

— Студень, — начал я решительно, — ты помнишь, что должен мне два с половиной лимона, которые обязан был отдать еще четыре месяца назад?

Студень, слегка побледнев, молчал, зато взорвалась Зина.

— Кто должен!? — заорала она, подскакивая к столу. — Какие лимоны!?

Пришлось не обращать на нее внимания.

— Так ты помнишь или нет? — повторил я.

С минуту в Студне что-то боролось, потом он нехотя кивнул под непрекращающийся крик Зины.

— Так вот, — твердо сказал я, стараясь выглядеть спокойным, — мне срочно нужны бабки, и ты верни долг.

— Никому он ничего не должен! — орала Зина.

— Когда? — спросил Студень. Он понял, что пора я уговоров прошла, но все же пытался тянуть время, что-то лихорадочно соображая.

— Сегодня!

— Я тебе дам, — должен! Хера вам, а не долг!

— Заткнись, вся улица будет знать, — сказал Студень жене. — Где же я тебе их возьму?

— Ты обещал взять их где-то еще четыре месяца назад. Вот и возьми их там сейчас. Теперь это твои проблемы.

— Я вызову милицию! — обещала Зина, но уже не так громко.

— Я не могу сегодня, давай через неделю.

Это была старая песня должника — оттянуть время.

— В общем, разговор на эту тему закончен. — Я посмотрел на часы. — Сейчас десять часов пятнадцать минут, в два часа пятнадцать минут ты привезешь деньги Паше в мастерскую, надеюсь, не забыл где она…

— Я... — начал было Студень, но я перебил его, не давая перехватить инициативу.

— Если в два пятнадцать денег не будет, в четыре пятнадцать сюда прибудет бригада и заберет твою машину, ты знаешь, как это делается, и потому прятать ее бесполезно. За два с половиной лимона любой будет рад этой машине. Ты понял, Андрюша?

Студень угрюмо молчал. Зина почему-то выскочила из кухни.

— Пошли Паша, — сказал я и добавил, обращаясь к Студню:

— Мы ждем…

Во дворе мы увидели, что Зина трясущимися от злости руками отвязывает собаку. Бежать от пса, значит с позором бежать от Зины, оставляя за ней победу. Этого допустить было нельзя.

— Если отвяжешь, я ее пристрелю! — крикнул я Зине и полез рукой в боковой карман куртки, хотя там у меня ничего не было.

Зина замерла, минутку покумекала и отвязать собаку не решилась, зато снова разразилась отборным матом. Но нам на это было наплевать…

Уже в машине Паша спросил:

— Думаешь, отдаст?

— Куда он денется! — ответил я, прикуривая сигарету. — Бабки у него есть, просто он привык пользоваться чужими, а свои беречь. Но зато очень хорошо знает, как собирают долги…

 

4.

Сидим и ждем, поглядывая на часы.

Сидим так, точно нашли бомбу, смотрим на нее и ждем — взорвется или не взорвется.

Снова кипит чайник, на столе опять стоит початая бутылка «Гжелки», но мы не пьем водки, не завариваем кофе, мы почти не разговариваем, только беспрерывно курим.

Я стараюсь не вспоминать о Лиз, не думать о скором свидании с Аркадием Семеновичем, я только подсчитываю собственные ресурсы, которыми теперь закрывается чуть больше половины моего долга и, чтобы его отдать, надо собрать эти ресурсы и пустить их в такой оборот, который мог бы дать быстрый и высокий подъем, иначе дела мои будут дохлыми, но вот придумать я пока ничего не могу.

— Из-за этого козла , — сокрушенно говорит Паша, имея в виду нашего общего друга капитана Седликова, — мастерская не работает уже три дня. Клиенты звонят непрерывно, скоро всех растеряю. А ему все по барабану.

— Он — власть, Паша, потому терпи, — отвечаю я, продолжая думать о своем.

— Да, власть. Вернее, чиновник, использующий власть себе на пользу. Знаешь, чем чиновник отличается от бандита?

— По-моему, ничем, — улыбаюсь я.

— Нет, отличается. Бандиты, если наезжают на кого, деньги берут, но  не вгоняют в разор, дают как-то держаться и зарабатывать, даже крышуют, этим же все по херу, — если ухватятся, то душат до конца, до полного краха, им насрать, что будет с нами дальше, ведут себя так, будто нас вокруг пруд пруди и все мы их персональные подданные…

Паша встает с топчана, подходит к окну и долго смотрит на улицу, где никак не может разгуляться хорошей погодой серый осенний день, — выглянувшее было с утра солнце вновь спряталось в серой небесной мути, подсушенный морозцем асфальт на тротуарах и дорогах, опять замокрел, покрылся грязной влагой.

— Слышь, у него какого цвета «девятка»? — неожиданно спрашивает Паша, всматриваясь в окно.

— По-моему, белого, — отвечаю я и тоже подхожу к окну.

— Кажется, приехал, — говорит Паша, — но смотри, он не один, двоих корешей приволок.

 — Да хрен с ними, — говорю я, возвращаясь на место, — видали мы этих корешей у бабы в одном месте!

Нам на самом деле сейчас приходится на все плевать, — другого выхода просто нет.

— Драться будем? — спрашивает Паша и тоже отходит от окна.

— Думаю, не будем. Попугать хотят. Но если надо будет, то и подеремся.

— Тогда я вот, на всякий случай… — Паша подходит к инструментальному шкафу и достает из нее старое, испытанное, в основном, устрашающего назначения, оружие — монтировку от грузового автомобиля, кладет ее на топчан под матрац, сам усаживается сверху.

Мы оба принимаем безмятежно спокойный вид, точно уверенные в себе, сидим и от скуки потягиваем водку.

Дверь отворяется, и на пороге нарисовывается Студень.

— Привет, братаны! — от самой двери кричит он. Морда у него веселая и деловая одновременно. Кажется, все сработало. Я перевожу дух.

— Привез? — так же с ходу спрашиваю я, но вид делаю уверенно-равнодушный.

— А как же! Андрюша всегда держит слово!— все так же по деловому сообщает Студень, направляясь к столу. — Заходи, пацаны.

— А пацаны зачем? — настораживаюсь я.

— Свидетели! — Он швыряет на стол объемистый полиэтиленовый пакет. — Считай в присутствии пацанов, пусть смотрят.

«Пацаны» тоже придвигаются к столу. Я их плохо знаю, — морды их где-то видел, но где — не помню. На вид они сродни Студню: худые и жилистые, полуприблатненные, полуоседлые, в их поселковой родне обязательно кто-то сидел и они всегда чувствуют себя причастными к блатному миру, хотя «на дело» никогда не пойдут.

Одно есть достоинство у ельцинских денег — их всегда много и для любителя считать капусту они просто подарок. Но я как раз не люблю это делать, потому прошу Жбана:

— Паш, посчитай, будь другом!

Жбан вываливает на стол кучу купюрных бумажек и начинает медленно считать каждую пачку, снимая и одевая на них резинки. Все остальные стоят и смотрят на его труды так, словно боятся пропустить момент, когда он стибрит пару-тройку купюр. Но Паша спокоен и сосредоточен на пересчете.

— Ну что? — немедленно спрашивает Студень, как только Паша заканчивает и начинает убирать деньги в пакет, — все два с половиной лимона?

— Здесь теперь только два лимона, — спокойно говорит Паша, убирая в пакет последнюю пачку.

— Как это два!? — сходу вопит Студень. — Пацаны, вы видели? Там было ровно два с половиной лимона!

— Бумажек здесь на два с половиной лимона, только денег там осталось на два, — говорит Паша и, улыбаясь, смотрит на Студня.

— Как это? — не понимает тот и бестолково вытаращивает глаза на Жбана.

— А так вот! — говорит Паша. — Пол-лимона сожрала инфляция, пока ты Шурина мурыжил и деньги держал у себя. Так что с тебя надо было три лимона взять.

— Мы так не договаривались! — машет руками Студень. — Твоя трепляция мне до жопы. Я брал два с половиной, — два с половиной вернул, так, пацаны? — Те дружно кивают. — Теперь мы в расчете. Пошли отсюда…

— Давай, вали, да побыстрее, — говорю я, — а то я передумаю расчет.

Без обычных ритуальных манипуляций Студень с корешами исчезают за дверью, а через минуту со двора слышен шум автомобильного мотора. Мы с Пашей грохочем хохотом, но на душе почему-то все равно не весело…

 

Глава шестнадцатая

ПАША ОЗВЕРЕЛ

 

1.

Все, что происходило дальше, было мало похоже на картинки из военного обихода.

Ворота неслышно раскрылись, и джип въехал во двор. Никто не выходил ему навстречу, не отдавал честь, не проверял документов, что, было вне всех принятых норм армейского поведения, тем более, — если предположить, на секретном объекте. Ворота просто раскрылись перед хорошо знакомым автомобилем и также просто за ним закрылись.

Джип переехал двор и остановился у колонн главного входа. Открылась водительская дверь, и из машины вышел высокий худощавый человек в сером, хорошо сшитом костюме. Он шагнул к входу, и в это время ему навстречу из-за колонн показались двое: мужчина в белой рубашке с короткими рукавами и женщина, по виду, довольно молодая, но почему-то одетая в белый халат.

«Больница какая-то? — с удивлением, увидев женщину, подумал человек с винтовкой и усмехнулся. — Или персональная медсестра какого-нибудь военного туза? Ночная лежалка…»

Он еще раз внимательно осмотрел двор. Ни одного военного или гражданского во всем огромном дворе не было видно, только эти трое, поздоровавшись за руки, о чем-то коротко переговорили и быстро скрылись в доме.

Через несколько минут из дома выскочил человек в камуфляже с собакой на поводке, очень похожий на армейского офицера, и почему-то очень быстро побежал через двор к хозпостройкам. Скоро он снова появился на виду, но теперь уже в сопровождении четырех таких же закамуфляженных лбов, и у каждого из них на ремне болтался автомат Калашникова. Они быстро переместились к воротам, ведущим в сторону леса, и, устроившись неподалеку от них в тени на каких-то бревнах, стали чего-то ждать.

И в это время человек с винтовкой услышал треск переломившейся сухой ветки выше себя. Человек насторожился. Там явно кто-то был и этот кто-то приближался к нему. Положение становилось совсем серьезным.

Человек с винтовкой бесшумно переполз под большой куст боярышника и стал внимательно осматривать заросли на вершине гребня. Он пожалел, что выбросил бинокль вместе с рюкзаком — теперь бы он здорово ему помог.

На верху было тихо. «Может, зверина какая? —  подумал он, напряженно вслушиваясь в приглушенные звуки леса. — Хотя вряд ли, какие тут звери? Это, наверняка, эти козлы, не могли же они бросить погоню, тем более, когда нашли рюкзак? Главное, не расслабляться. Лес спасает, но и обмануть может тоже…»

«Они» знали теперь точно, что вооружен он был снайперской винтовкой и что неплохо стрелял, потому соблюдали тишину, пытаясь подобраться поближе.

Он обернулся, глянул вниз и похолодел. К четверым в камуфляже присоединился пятый с собакой на поводке, они вышли через ворота в лес и, рассыпавшись веером, стали медленно переходить лощину, направляясь в его сторону. Оглянись двадцатью секундами позже, он просто не увидел бы их, скрывшихся под кронами деревьев. В это время сверху, довольно близко раздался лай собаки, на который немедленно откликнулась собака внизу. Человек с винтовкой вскочил и побежал вдоль склона, спускаясь к реке, — прочь от таинственной усадьбы, еще недавно сулившей спасение. Он понял, что люди вверху и внизу из одной группы, имеют между собой связь и, по всему, базируются на этой таинственной усадьбе.

Он уже не скрывал своего присутствия, собаки дружно залаяли с двух сторон — расстояние между ними на слух было метров триста — и вскоре началась пальба, но пули не свистели рядом, и потому он заключил, что выстрелы делаются наугад, может быть, только для того, чтобы запугать его. Стрельба, правда, скоро прекратилась, видимо, из-за опасения перестрелять своих.

Склон сам сносил его вниз, он делал гигантские прыжки, местами голый грунт осыпался под ногами, подошвы скользили по травянистым местам, но он уже не думал о том, что оставляет много следов — спасти его сейчас могла только скорость бега.

Минут через пять он не спустился, а свалился в неширокую, говорливую речку, которая совсем недалеко выше по течению была перегорожена плотиной, поверх которой был устроен пешеходный мостик. Оглянувшись на шум падающей воды, он увидел плотину в сотне метров от себя и понял, что люди в камуфляже, идущие снизу, перешли речку по этому мостику и он только чудом избежал встречи с ними.

Речка оказалась не глубокой. Держа винтовку над головой, он стал переходить ее, все так же смещаясь вниз по течению подальше от опасной усадьбы, дно было илистым, ноги вязли в грязи, но двигался он все же быстро, готовый в любой момент поплыть. Теперь он оказался на открытом пространстве, где его могли легко подстрелить, это очень не нравилось ему, и потому он очень спешил пересечь речку.

Вода дошла до пояса, потом он погрузился по грудь, — дальше дно было ровным и твердым, видимо, на середине речки течение смывало со дна и уносило ил.

Правый берег оказался довольно высоким и обрывистым, деревья подступали прямо к воде, нависая над ней кронами и макая в нее свои обнаженные корни, кое-где, подмытые водой, они упали в речку, которая в местах завалов бурлила быстрым течением, преодолевая это лесное препятствие.

Вода снова опустилась до пояса, он уже почти перебрался через речку и теперь шел вдоль берега, пытаясь найти место в сплошных зарослях, где бы можно было выбраться на сушу.

И тут он увидел не то пещеру, не то промоину, сделанную в обрывистом берегу высокой полой водой, не то нору, какого-то крупного зверя — в метре над уровнем воды она зияла довольно широким входом, сплошь переплетенным корнями. Не думая о змеях, которых здесь могло быть великое множество или о возможном крупном и хищном хозяине логова, он бросился ко входу норы и, раздвинув толстые корни деревьев, сунул в нее сначала винтовку, затем втиснулся сам.

Нора была сравнительно просторной и пустой. Он осмотрелся и понял: она станет либо его спасением, либо могилой…

 

2.

Жбан озверел.

Он уже второй час бушует и никак не может успокоиться.

— Нет, ты представь себе, Шурин, просто так взял и ограбил, ему, видите ли, бабки срочно потребовались. Во живут, бляди, — те, что по закону должны меня охранять. И ничего не докажешь,— в десятый раз за вечер повторил он, и мне это уже не нравилось.

— Паш, ну что, ты прибодался с этим ментом? — Я уже не выдержал и подключился, чтобы как-то унять его ярость. — Если бы он один был такой, было бы проще, а то они, наверное, все одинаковые — система, куда нам от нее деться?

— Да я все понимаю, — грустно ответил Паша, — но все равно, в голове не укладывается. Все вокруг говорят, говорят: нет этого, а оно есть и еще как! Точно  никто ничего не видит.

— Паш, уймись, — уже попросил я его. — Сейчас нужно думать, что делать дальше…

Сразу после бегства Студня Жбан сказал мне так, словно не я ему об этом говорил:

— Ты видел, что значит напор. Так и надо действовать. Только так ты соберешь свои долги. Но я тебе свой отдам сразу, как только отработаю.

— Жбан, заткнись, — миролюбиво попросил я его.

— Отдам, я человек слова и буду болеть, пока должен…

— Паш, мне надо собрать еще двенадцать лимонов. Надеюсь, ты поможешь мне?

— А ты сомневаешься?

— Нет.

— Тогда в чем вопрос? — чуть обиженно произнес Жбан и вновь включил уже остывший чайник.

— Давай кофе выпьем, — предложил он через минуту, видимо, для того, чтобы сменить тему разговора.

— Кофе будем пить потом, — сказал я, подходя к столу. — И водку тоже. А сейчас поедем навестим нашего дорогого друга. Надо закончить это дело, раз уж так вышло.

Я снова высыпал деньги из пакета на стол, отсчитал пятьсот тысяч и рассовал их по карманам куртки, остальные опять сложил в пакет.

— Поехали, — сказал я Паше, и мы вышли во двор.

Капитана Седликова снова вызвал «воротный», — теперь уже такой мелкий и худой сержант, что глядя на него хотелось помочь ему и подержать его автомат, — но капитан был сильно занят и потому вместо себя прислал молодого, черноусого, постоянно срывающего разговор на беспричинный смех, лейтенанта.

Он вышел из двери парадного входа с дипломатом в руке и, увидев нас стоящих поодаль, сразу весело спросил:

— Мужики, кто из вас Жибанов, ха-ха? — Смех его был каким-то гортанным, вырывался из горла, булькая, будто сам по себе, и не имел ни четких звуков, ни признаков особого веселья.

Мы переглянулись, ожидая новостей, и Паша ответил:

— Я…

— А я от Седликова, — сказал лейтенант. — Куда пойдем, ха-ха-ха?

— Можно к нам в машину, — сказал Паша.

— Идем, ха-ха, — согласился лейтенант.

Мы сели в Пашину машину, и Жбан запустил двигатель, собираясь отъехать, но лейтенант остановил его вопросом:

— Привезли?

— Да, — сказал Паша, протягивая ему пакет с деньгами. — Вот. Здесь ровно два лимона, как и говорили. Хочешь, считай…

— Считать не буду, некогда. Думаю, накалывать нас тебе нет никакого резона, ха-ха… — Он спрятал пакет в дипломат и посмотрел на часы. — Выручили, мужики. Этот хер (капитан Седликов, как поняли мы) проиграл два лимона в казино и ему через три часа надо отдать долг, ха-ха. Сейчас он освободится, и мы с ним повезем бабки. Так что, все хок-кей, потому что, если не отдал бы вовремя, проблем у него была бы куча, ха-ха-ха… — Он говорил так, словно мы были его столетними корешами, но, скорее всего, он принимал нас за верных «вассалов» капитана Седликова. — Начальству доложили бы, и пошло поехало: разборки, которые неизвестно, чем кончатся, ха-ха. Хотя у него рука, конечно, есть, но,... ха-ха-ха. Так что выручили, выручили, мужики, ха-ха-ха, спасибо…

Еще мы поняли, что этот лейтенант не совсем в курсе дел и вряд ли знает каким путем к капитану Седликову пришла эта «выручка».

— А что, менты играют в казино? — спросил я, усмехаясь, но лейтенант с заднего сиденья моей усмешки не заметил и сказал доверительно:

— Есть такие казино в городе, где играют все: и менты, и депутаты, и городские тузы. Только для каждого свое казино, ха-ха. Адреса назвать не могу, ха-ха-ха, по известным причинам.

Я смотрел на Пашу, видел, как лицо его постепенно багровеет, и хотел только одного — пусть этот веселый придурковатый лейтенант побыстрее отвалит, иначе…

— Ну, все, мужики, я побежал, ха-ха, — снова просмеялся лейтенант и выскочил из машины.

— Ничего не боятся, — угрюмо сказал Паша. — Под самым носом…

— А кого им бояться? — ответил я. — Свой своего не тронет — каждый на чем-то сидит…

И вот после этого Паша озверел…

 

3.

За первую половину дня Лиз звонила четыре раза.

Три дня она молчала, но сегодня почему-то начала звонить. Я смотрел на табло мобильника, видел номер ее рабочего телефона и не включал трубку. Пусть позлится и поломает голову в догадках. Где-то в глубине души я чувствовал, что уже соскучился по ней, что мне хочется к ее телу, к ее гладкой коже, тяжелым, налитым грудям, но сознание того факта, что так настойчиво звонит она мне лишь только потому, что ей опять «от меня что-то нужно», не позволяло ответить. Я знал, что все равно отвечу, но зачем-то тянул время.

После обеда Лиз звонить перестала, и я заволновался. Поминутно называя себя идиотом, я чутко вслушивался во все звуки, похожие на писк мобильника, и напряженно ждал, но все напрасно — Лиз не звонила. Началась очередная борьба характеров, исход ее зависел от того, насколько важно для Лиз «то», что «она от меня хочет». В остальном же Лиз в отношениях со мной пользовалась простой формулой: «А-а, куда он денется!?», — главное, ей было важно знать, «люблю» ли я ее на данный момент или «нет», этот «уровень любви» Лиз лелеяла постоянно, пеклась о нем и, если сомневалась, тут же напрямую спрашивала меня: «Олег, ты меня любишь?» и старалась делать так, чтобы я не мог ответить «нет». Но все это было ненадолго, ненадежно, голова Лиз, постоянно занятая планами и надуманными проблемами, быстро возвращала все на круги своя.

В начале пятого она все-таки позвонила. Сейчас спросит, почему я не отвечал на ее призывы. Я включил трубку:

— Да?

— Привет! — бодрым голосом сказала Лиз.

— Привет! — в тон ей ответил я.

— Ты не заберешь меня сегодня с работы? — Лиз никогда не говорит прямо: «Забери меня с работы», она, как бы всегда предоставляет тебе право выбора по твоему желанию, но которого тебе фактически не дает.

— Заберу, если тебе надо, — добавил я эту неопределенную фразу.

— Ну тогда в пятнадцать минут седьмого на нашем месте, — сказала Лиз, произнеся слова «на нашем месте» загадочно-интимным тоном.

— Хорошо, — коротко сказал я и замолчал.

— Тогда, пока! — сказала Лиз, выдержав паузу, — она ждала, что я еще ей что-нибудь скажу.

— Пока, — ответил я. Надо хоть как-то ей досадить.

Лиз тут же положила трубку.

Мой первый удачный опыт со Студнем в дальнейшем совершенно не оправдал себя, — среди пацанов прошел слух, что Шурин срочно и жестко собирает долги, и мои основные должники, а их оставалось всего трое, стали попросту прятаться от меня. Мы с Пашей вечерами поочередно объезжали всех должников и везде получали один и тот же ответ от жены, от матери или брата: «Дома нет и когда будет не знаю». Три дня мы мотались совершенно без пользы. Мы приезжали рано утром — результат был тот же. Надежды мои возвратить деньги и хоть как-то рассчитаться с Аркадием Семеновичем таяли с каждым днем. Вместо денег приходило уныние и неуверенность.

Ровно в шесть я уже ждал Лиз в машине «на нашем месте» — у кафе за углом в метрах в трехстах от ее банка. Собственно место это было не «наше», а — Лиз, потому что это она потребовала от меня, чтобы я не подъезжал прямо ко входу в банк, а ждал ее у кафе, когда поток ее сотрудниц, покидающих офис банка, в основном рассеивался и шансы быть увиденной ими становились минимальными. Для меня все еще оставалось загадкой, почему Лиз так старательно прятала от своих сотрудниц и меня, и наши отношения, так взрывалась, если я вдруг, даже в шутку, объявлял, что сегодня явлюсь в банк, — сама же она на эту тему вообще разговаривать не хотела.

Я всегда безошибочно на взгляд определял, где находится Лиз. Вот и сейчас, я глянул в правое боковое зеркало заднего вида и увидел, как Лиз перебегает проезжую часть улицы — она всегда почему-то, если шла одна, перебегала проезжую часть, даже если перед ней горел зеленый сигнал светофора и на улице не было ни одной машины. Затем Лиз появилась на тротуаре в левом зеркале и заспешила ко мне в быстро густеющих сумерках, — она любила подходить к машине в темноте.

— Привет! — сказала Лиз, открыв дверцу. Потом устроилась на сиденье и добавила:

— Холодно сегодня…

Глядя на нее, можно было с уверенностью сказать, что никаких ссор между нами никогда не было и быть не может.

— Да, — сказал я, запуская двигатель.

Лиз улыбнулась и, когда я начал включать передачу, положила свою холодную ладонь мне на руку. Этот жест у Лиз означал многое: и, мол, как я за тобой соскучилась, и, мол, как я тебя люблю, и, мол, кончай выделываться или — хватит дурить и дуться, — все, что угодно можно было понимать под этим жестом, точно он означал только одно — Лиз для чего-то нужно примирение и она настроена на него, но старается при этом не терять своего достоинства. Раньше такой ее жест действовал на меня неотразимо, я тут же таял, забывал все и все прощал, и снова любил Лиз, как и прежде. Но за последнее время я научился не слишком верить этому жесту — в принципе он не значил для нас ничего и, в общем-то, ничего не менял в наших отношениях.

— Куда едем? — довольно хмуро спросил я.

Лиз не хотела замечать моего мрачного настроя.

— Мне нужно заехать в парикмахерскую. Я договорилась постричься. Ты меня свозишь?

— Как всегда? — спросил я. Лиз постоянно стриглась у одного мастера, и эта женщина умела делать с ее прической как раз то, что мне очень нравилось.

— Как всегда…

Парикмахерская была по дороге домой с работы и до нее можно было просто дойти, но сейчас Лиз нужно было, чтобы я ее подвез, да и мне, честно говоря,  — тоже.

— Ты меня подождешь? — ласково спросила она, выходя из машины у парикмахерской. — Это долго.

Она знала, что подожду, могла бы не спрашивать, но ей нужен был сам факт моего ответа.

— Я знаю, — ответил я. — Подожду…

— Сходи пока в магазин, купи что-нибудь на ужин.

— Хорошо…

— Деньги у тебя есть? — Лиз достала из сумочки кошелек.

— Найдутся, — ответил я, продолжая презирать себя за то, что постоянно попадаюсь на стандартные крючки Лиз и делаю сплошные уступки. — Что купить?

— Смотри сам, — сказала Лиз, пряча кошелек. —Что тебе хочется, то и купи…

Через час Лиз выскользнула из парикмахерской, веселая, красивая, помолодевшая. Мастерица действительно умела ее преобразить.

У подъезда своего дома Лиз, видя, что я задерживаюсь в машине, спросила тревожно:

— Ты подымаешься или нет?

От моего ответа зависело какой я увижу Лиз через секунду: сегодняшнюю, — ласковую, нежную и привлекательную или вчерашнюю, — злую, грубую и орущую.

Я молча выбрался из машины.

Мы поднялись в лифте, и я открыл дверь своим ключом. Это тоже нужно было Лиз, — в таких случаях, как сегодня, она перекладывала эту процедуру на меня, — домой же пришли, дорогой, что ж еще, открывай дверь…

Лиз долго мылась в ванной комнате, а я сидел на балконе, курил и думал о своих делах. Что-то не очень они складывались. Нигде…

После ужина, Лиз, все еще не меняя тона, но как бы вновь давая мне право выбора, спросила:

— Ты остаешься сегодня ночевать или нет?

Я вздохнул и утонул…

— Останусь…

Лиз торжествующе посмотрела на меня. Первый этап был за ней, второй еще не наступил. Я знал, что не поездка в парикмахерскую ей была нужна, тут было что-то другое, но о нем Лиз пока молчала.

А мне оставалось только ждать этого «другого», испытывая чувство удовлетворения в том, что я не ошибся…

 

4.

Сегодня Лиз в ударе. Всю инициативу она берет на себя.

Посуда на кухне вымыта, со стола убрано, Лиз стелет постель и уходит в ванную. Я лежу на диване, смотрю телевизор и жду ее. А ждать Лиз, значит ни на что не надеяться, ничего изначально не предполагать — в любой момент, каждую секунду все может перемениться, развернуться на сто восемьдесят градусов, из хорошего перейти в плохое или наоборот. Раньше я только ложился к ней постель и сразу же начинал «сгорать» от нетерпеливого ожидания: когда же она явится, — каждая минута мне казалась часом, но теперь, наученный опытом отношений с Лиз, стараюсь уже не волноваться заранее, и поэтому сейчас просто дожидаюсь ее, наблюдая на телеэкране какую-то очередную американскую дрянь.

Лиз заходит и тихонько, но плотно прикрывает за собой дверь. Она в розовой ночной рубашке, подходит ко мне и сразу садится на меня верхом. Я чувствую ее голое тело под рубашкой, ощущаю жестковатые волосы лона, чувствую ее призывный запах.

— Ты готов? — улыбаясь, спрашивает Лиз.

Она знает, что я бываю готов через секунду после ее прикосновения ко мне, она уже чувствует это, но все равно спрашивает.

— Сейчас я буду тебя насиловать! — смеясь, говорит она и ложится на меня плашмя. Я целую ее долгим поцелуем, постепенно проваливаясь в блаженство, целую шею, мочку уха — Лиз отвечает мне тем же. Вот она отрывает свои губы от моих, выпрямляется на мне и сбрасывает с себя на пол ночную рубашку, потом, упершись руками мне в плечи, она прогибается, и над моим лицом нависают две тяжелые груди, я ловлю губами сосок одной из них, и мы оба проваливаемся в блаженство…

Потом мы лежим, отдыхая, и смотрим телевизор. Я не понимаю, о чем там идет речь, я опять размышляю, взвешиваю и думаю, отчего же не всегда так хорошо у Лиз, как сегодня, и никак не могу понять, почему Лиз порою проявляет столько мощного желания и страсти, а порою так суха, холодна и бесстрастна. Что происходит с ней и, в конечном итоге, с нами обоими? И так уж всегда виноват в этом я?

Уже минут через пятнадцать Лиз говорит мне:

— Давай, теперь ты сверху.

Я поворачиваюсь и удивленно смотрю на нее. Обычно, после такого бурного финиша у Лиз не так скоро возникает стремление к повтору. Может, это просто желание угодить мне? Хотя и редко, но у Лиз бывает такое.

— Что? — спрашивает Лиз. Она не понимает моего взгляда, потому что уверена в своих способностях действовать на меня, она непоколебима во мнении, что уже через пять минут в состоянии меня возбудить снова, и я буду опять готов.

— Ничего, — отвечаю я. —  Давай…

Я приподнимаюсь и наклоняюсь над ней, ищу ее губы, одна моя рука у нее под головой, другая гладит низ живота, и все повторяется сначала, на этот раз более длительно и глубоко. Кажется, сегодня везде у нас гармония и любовь, которым нет примера.

Еще минут десять мы смотрим телевизор, потом Лиз поворачивается ко мне, целует в щеку и говорит нежно:

— Я буду спать, ты не против?

— Спи, — говорю я и думаю, что вот именно за такие минуты я и люблю эту жестокую женщину.

Лиз уже дышит спокойно и ровно, засыпает она всегда мгновенно и теперь спит, чуть посапывая, удовлетворенная и, может быть, счастливая, а я встаю, одеваюсь и иду на лоджию подышать ночным осенним туманом над городом и покурить перед сном.

Что ей было от меня нужно сегодня, в эту ночь Лиз мне так и не сказала, но я хорошо знаю, что завтра она скажет мне об этом обязательно …

 

Глава семнадцатая

КАПИТАН СЕДЛИКОВ

 

1.

Нестерпимо хотелось курить. Он вытащил из кармана подмокшую пачку с сигаретами, аккуратно разорвал ее и положил, распластав мокрыми сигаретами вверх, на солнечное пятнышко у входа в нору — может хоть как-то просохнут.

Вход в нору вряд ли можно было заметить, не подойдя к ней метра за три, и это несколько успокоило его. Он приготовил винтовку, лег на живот головой к выходу и стал ждать. В том, что его будут искать долго и настойчиво, может быть, до тех пор, пока не найдут, он не сомневался.

Вода с одежды образовала под ним лужу грязи, он лежал прямо в ней, но не обращал на это внимания — теперь он весь сосредоточился на ожидании появления своих преследователей. «Совсем, как член Рониной компании, — только подумал он, кисло усмехнувшись, — грязные борода, волосы, одежда. Ничем не отличишь…»

Неожиданно он услышал шум двигателя вертолета, который быстро приближался, потом, не долетая до реки, замер на месте и, вдруг, стих. «Ого, — подумал он, снова усмехнувшись, — здесь все так серьезно, даже воздушный флот подключили…» Он решил, что вертолет доставил сюда подкрепление для его поимки и поиски теперь пойдут по всем направлениям леса. «Если бы так ловили террористов, — снова усмехнулся он, — их давно бы ни одного не осталось. Главное, дождаться темноты…»

Собака залаяла на том берегу реки и сейчас же на этом ей откликнулась другая. «Идут еще одни, — тоскливо подумал он и весь сжался, сосредоточил внимание на лае собак, который постепенно приближался.

В шуме бегущей воды не слышен был треск сучьев под ногами, он увидел их на противоположной стороне реки, их было четверо. Ведомые собакой, они двигались по крутому склону берега косой цепью, выходя к воде, когда позволяли прибрежные заросли. Преследователи то появлялись, то исчезали и перестрелять их, выбрав момент, из бесшумной снайперской винтовки, было делом трудным, но возможным из-за своей внезапности, но по этому берегу реки так же шли другие, которых он не видел и не знал сколько их, хотя иногда слышал лай их собаки, — стрелять, значит выдать себя, уж тогда точно они обшарят каждый клочок берега в зоне выстрела. И он еще больше затаился.

Медленно, точно шли против сильного ветра, передвигались люди в камуфляжах, держа автоматы наизготовку, вдоль реки и по их положению на берегу, человек с винтовкой определял местонахождение преследователей на этом  берегу. Неожиданно совсем рядом, почти над головой, залаяла собака, и человек вздрогнул, медленно передвинул затвор винтовки, положил палец на курок — теперь все зависело от сообразительности и опытности хозяина собаки.

— Ну что-о? — донесся с противоположного берега мужской голос. — Не выходил из воды-ы?

— Пока не-ет! — совсем рядом прозвучал ответ, и тот же мужской голос добавил:

— Пошли, Пират! Ондатру, штоль почуял?

В это время снова послышался рев вертолетного двигателя — машина, видимо, взлетела, — она пронеслась над рекой и, заложив крутой вираж, скрылась за гребнем увала. 

Люди с автоматами на том берегу двигались на виду у человека с винтовкой еще минут пятнадцать, потом скрылись в зарослях ниже по течению и он вздохнул облегченно. Теперь можно было чуток расслабиться и главное — попытаться перекурить.

Он придвинул к себе надорванную пачку и выбрал из нее наименее пострадавшую от воды сигарету, остальные снова положил на солнечное пятно у входа в нору. «Хорошо еще, что сигареты были в нагрудном кармане куртки, — подумал он, прикуривая от зажигалки, — а то не знаю, чтобы я сейчас делал! Но как говорится, нет худа без добра…»

Сигарета была все еще сырой, но раскурилась, и он с наслаждением глубоко втягивал в себя и длинно выпускал табачный дым, чувствуя, как вместе с ним из него помаленьку выходит напряжение.

Он докурил сигарету, выбросил окурок в воду и почувствовал, что нестерпимо хочет есть. Пить не хотелось, пересекая речку он несколько раз крупно глотнул воды, но вот есть — он вспомнил, что за весь сегодняшний сумасшедший день, он только в первый раз подумал о еде. Он пошарил по карманам, но ничего не нашел, потому сплюнул от досады, хотя знал точно, что в карманах из еды ничего нет, но чтобы как-то перебить голод, хотел снова закурить, но подумал, что сигареты теперь тоже нужно беречь. Сейчас самым лучшим средством от голода было отсутствие мыслей о еде, и он снова стал думать о преследователях, прикидывать, что делать дальше и как отсюда выбраться.

Он спрятался в этой «глуши» от «мира» и теперь в этом «мире» искал спасения от этой «глуши».

Он долго лежал неподвижно, вслушиваясь в звуки леса, отдыхая телом и напрягаясь нервами. Вокруг все было спокойно и ничего не говорило о том, что где-то совсем рядом бродят вооруженные люди, которые в любой момент могут открыть по нему смертоносную стрельбу.

 Солнечное пятно с сигаретной пачки уже в третий раз сместилось влево, и он снова передвинул ее, потом высунул голову из норы и посмотрел вверх. Солнечные лучи просекали ветви деревьев над самым гребнем увала. Он посмотрел на часы. Около шести вечера. Через два часа начнет темнеть, гора на том берегу своей тенью ускорит приход вечера — тогда можно будет выбраться из норы и попытаться уйти. Судя по заходу солнца, речка текла на юг, он примерно прикинул в голове направление своего бега и получилось, что к югу отсюда и находилось то самое озеро с заброшенным домом на песчаном берегу, где он скрывался целую неделю.

Но возвращаться к опасному и страшному дому? Об этом необходимо было еще хорошо подумать, и на это нужно было решиться…

 

2.

Утром, когда мы с Лиз уже сидели за столом на кухне и пили кофе, в спальне задребезжал мой мобильник. Я прошел в спальню. Со Жбанова телефона звонил его племянник Сашок.

— Дядя Олег, приезжайте скорее, дядь Пашу тут арестовывают, — ноющим голосом прогнусавил он в трубку. — Скорее…

— Что случилось? — встревожился я.

— Я не знаю... тут... скорее, — прокричал он и отключился от связи.

Я начал быстро одеваться.

— Ты куда? — лениво тряхнув белокурой прической, спросила Лиз. Она еще не отошла от прошедшей бурной ночи с последующим сладким сном и теперь сидела за столом в махровом халате, мягко потягиваясь и изгибаясь, точно избалованная, выхоленная кошка.

— Там у Паши что-то случилось, — сказал я, крупными глотками допивая кофе. — Звонил Сашок, срочно просил приехать.

Лиз поджала губы.

— Что? — спросил я, ожидая ее реакции.

— Я думала проехать с тобой по магазинам, хотела себе что-нибудь купить — одевать совсем нечего, — она произнесла все это так, словно я только что нанес ей безмерную и незаслуженную обиду.

— Съездим, обязательно съездим, — сказал я, пытаясь поцеловать ее в щеку, — но пойми, у Паши случилось что-то серьезное, иначе Сашок не звонил бы и не просил бы срочно  приехать.

— Проваливай! — процедила сквозь зубы Лиз. Лицо ее стало пунцовым и злым. — И можешь больше не возвращаться!

Ну вот, все и вернулось на круги своя. Словно и не было ночи любви. Передо мной конкретно поставлен выбор: либо любимая женщина, либо близкий друг, выбор, в котором совершенно не было необходимости. Что я должен делать? Ценить и взвешивать, кто мне чего больше приносит и на кого и на сколько можно положиться? Здесь сладость любви вперемежку с постоянными амбициями и неприятностями, там надежность и бескорыстная помощь в любой ситуации, хотя без всякой сладости. Что ценнее?

Я длинно посмотрел на нее. Как ей это все объяснить? Как ей внушить ту ситуацию, что любимая женщина и должна быть лучшим и самым надежным другом, тогда не будет деления на любовь и дружбу? Ведь нельзя же пытаться подменить собой все, что есть порядочного на свете.

— Проваливай! —  повторила Лиз и отвернулась, начала рассматривать скучный серый день за окном.

Я молча оделся и вышел, закрыв дверь своим ключом. Я знал, Лиз скоро утешится, — меня нет перед глазами и нет проблем со мной. Это мы уже проходили. Паше нужна была моя помощь, я спешил и тоже перестал думать об очередных бзыках Лиз. Как только вышел из дверей лифта…

 

3.

Сашок выглядел растерянным и часто шмыгал носом.

Въездные ворота Пашиного автосервиса были снова закрыты, несмотря на то, что по субботам он работал. Возле них стоял Сашок — какой-то одинокий и жалкий. Увидев мою «девятку», он бросился навстречу.

— Дядь Олег…

— Что случилось? — спросил я, выбираясь из машины.

— Дядьку Пашу забрали... — снова испуганно загнусавил Сашок и, хотя ему было уже почти шестнадцать лет, мне показалось, что он сейчас заплачет.

— Успокойся и говори членораздельно, — сказал я как можно более строго. — Кто забрал?

— Да менты, — уже бодрее ответил Сашок.

— Как менты? За что?

— Не знаю…

— Давно?

— С полчаса назад. Запихали в свою дристалку и увезли. — «Дристалкой» Сашок с чьих-то слов называл сине-желтый, как независимый украинский флаг, милицейский УАЗик.

— Что, просто так: приехали, схватили, затолкали и увезли? — уже раздраженно спросил я, открывая железную калитку рядом с воротами и направляясь во двор. Раздражался я, конечно, не на Сашка, просто действия ментов в последние дни против Паши становились все более целенаправленными и мне они очень не нравились. — Есть еще кто-нибудь в мастерской потолковей тебя?

— Михалыч сидит в каптерке, а слесаря на тополе. И больше никого, — словно оправдываясь, засуетился Сашок, преследуя меня по пятам.

— Тогда идем к Михалычу,.. — сказал я.

Михалыч был нервно весел — этим, как всегда, он скрывал перед начальством (а я сейчас был для него таковым) свое полное безразличие ко всему на свете.

Я пожал его грубую ладонь и спросил:

— Что случилось?

— С позарани менты подвалили, приехал тот, что, помнишь, мастерскую опечатывал…

— Седликов, что ли?

— Наверное, он. Хвамилию не знаю, по роже только помню. А с ним еще один — черный и с усами, на армяна похожий, но не армян — эт точно, какой-сь другой, оба в штатском, зашли к Паше — он как раз тоже только приехал…

— Ты покороче можешь?..

— Чево покороче, покороче, — обиделся Михалыч, — я тебе по сурьезному делу, чтобы понял, а ты — покороче, да покороче.

— Ладно, —  сказал я примирительным тоном, — давай так, раз не можешь иначе…

— Об чем они тут в каптерке базлали, не знаю, — я в то время ворота боксов отпирал. Ребятки уже на работу стали подходить, но скоро менты из каптерки выскочили и этот, что печати клеил, мне ореть: «Не открывай!» и матюками, матюками. Ореть, а сам щеку треть. «Я тебе покажу, падла!» ореть. Я думал мне, ан нет, он телехвон сотовый достал и что-то туда говорил. Минут через пять ментовская будка прибегла, менты с автоматами выскочили и в каптерку, Пашу вытащили, руки заломили и в машину. Вжик — и нету их. Те двое тоже уехали. А что там у их было в каптерке, я не знаю…

Информации было мало, но это все же была информация. Опять что-то было связано с этим капитаном Седликовым. Видно, одного проигрыша в казино ему все же было мало. Этот черт в погонах явно становился роковой фигурой для Жбана. Но что за «армян» приезжал с ним, и какова его роль в этом деле — было совершенно неясно. Может, просто напарник, может, очередной кредитор Седликова.

Начинать надо было все равно с капитана.

— Михалыч, — сказал я, кивнув на слесарей, которые сидели под навесом  у забора на стволе спиленного тополя и, дымя сигаретами, с напряженным интересом ждали,  — открывай ворота, пусть пацаны работают.

— Дак запретил же! — В Михалыче взыграла его холуйская душа. Для него мент-офицер был не самым большим, но зато самым опасным начальником в мире.

— Открывай, говорю! — Моя злость могла уже выплеснуться на Михалыча. — Пусть работают. Они не должны страдать. А ты, Сашок, за старшего, смотри в книгу нарядов, веди учет, чтобы все было в полном ажуре! Понял?

Сашок кивнул головой и шмыгнул носом.

— Ничего, — сказал я, стараясь придать голосу максимальную уверенность, — разберемся. Я думаю, Паша скоро вернется.

Я посмотрел на хмурое, серое небо над нешироким двором Пашиной мастерской и тут только заметил, что сеет редкий, мелкий первый снежок этого года. Он был колючим, точно состоял из малюсеньких игольчатых льдинок, слабый холодный ветерок закручивал его в легкие волны и бросал редкими россыпями в наши разгоряченные лица.

Михалыч пошел отпирать ворота боксов, а я поехал на свидание с капитаном Седликовым…

 

4.

Попасть к Седликову не так просто. Точно это не обыкновенный милицейский капитан, может быть, всего лишь начальник или заместитель начальника какого-нибудь отдела, а очень высокопоставленный чин МВД, или сам министр.

Потому, приехав к зданию городского управления, я долго стою у главного входа  и думаю, как мне оболванить очередного «воротного» с автоматом, чтобы попасть вовнутрь. Ведь тот со мной снова разговаривать не захочет, только с ленивой злостью предложит убраться подобру-поздорову, пока еще не схлопотал для себя неприятностей.

Наконец, я решаюсь и уверенно, твердым шагом направляюсь к большим дубовым дверям главного входа, но тут же натыкаюсь на шлагбаум в виде автомата АКМ на груди мордатого сержанта.

— Мне к Седликову, — так же уверенно пытаюсь объявить я воротному, но снова слышу дежурный вопрос:

— Он вас вызывал?

— Да, — отвечаю я уже не так уверенно, но глядя, как он достает из кармана радиотелефон, добавляю:

— Мне надо видеть его по очень важному делу.

Сержант недоверчиво смотрит на меня и спрашивает:

— Фамилия?

— Моя?

— Не моя же?

— Шурыгин…

— Там к Седликову какой-то Шурыгин, — заученно произносит сержант в трубку. — Говорит, по важному делу. Узнай там, пускать или нет?

Через минуту радиотелефон чуть ли ни на всю улицу сообщает:

— Никакого Шурыгина Седликов не знает и знать не хочет. Гони его в шею.

— Ты слышал? — спрашивает сержант. Его красная, круглая рожа смеется.

— У меня очень важное дело, — пытаюсь настаивать я.

— Слышь, кореш? — теперь уже круглая рожа начинает хмуриться. — Если через минуту ты еще будешь тут, я тебе организую каталажку. Понял? Так что, лучше вали отсюда.

Я «валю» в сторону машины, но уезжать не тороплюсь. Что же делать? Просто так не получается. Тогда что? Надо официально. Что они не имеют права так поступать. Вот, подать заявление.

Я возвращаюсь назад.

— Ты что, не понял? — уже ревет рожа.

— Мне надо подать заявление, — спокойно говорю я. — У меня пропал друг.

Сержант несколько секунд тупо смотрит на меня, будто бы соображает. Потом уже говорит, не орет, хотя видно, уверен, что я вру:

— Обращайся в райотдел по месту жительства. Здесь городское управление.

— Мне нужно именно в городское.

— Я тебе сказал, езжай в райотдел…

Ну что ж, в райотдел, так в райотдел. Я возвращаюсь к машине.

Через двадцать минут, преодолев сопротивление «воротного» районного масштаба, я сижу перед дежурным Советского райотдела и пишу заявление о пропаже моего близкого друга Павла Жибанова, в котором самыми важными являются строчки о том, что «сегодня, около восьми утра двое неизвестных в штатском прибыли в авторемонтную мастерскую Жибанова, где скрутили ему руки, посадили в машину и увезли в неизвестном направлении. По показаниям свидетелей Николая Михайловича Петриченко и Александра Жибанова (родного племянника пропавшего) можно предположить, что один похитителей в штатском очень похож на капитана городского управления внутренних дел Седликова».

О том, что машина была милицейской, писать я все же не рискую. На всякий случай…

Дежурный молча читает заявление, потом встает и, сказав мне озабоченно: «Подождите здесь», уходит в глубь длинного коридора.

Возвращается он минут через пять с заявлением в руках и говорит, показывая пальцем на ряд деревянных кресел вдоль стены:

— Подождите здесь. Капитан Седликов сейчас приедет.

Я пересаживаюсь в одно из деревянных кресел и набираюсь терпения. Это стоит того, чтобы еще раз увидеть и хорошенько рассмотреть этого самого капитана Седликова.

 

Глава восемнадцатая

НОВАЯ СДЕЛКА

 

1.

Солнце едва провалилось за гребень горы, как густые сумерки тут же поползли над бегущей водой, точно прятались они где-то в куширях на отвесных берегах речки и только ждали момента, чтобы заполнить собой все лесное пространство вокруг.

Глядя на быстро уходящие краски дня, он снова осторожно прикурил, потом, пряча огонек сигареты в кулаке, бережно сложил остатки курева в карман и стал ждать. Все же идти надо вдоль речки к озеру, чтобы найти там заброшенный дом и уже от него, по знакомой просеке, постараться выбраться отсюда к Сашкиной деревне. Для человека с винтовкой это был единственный пока способ не заблудиться в этой проклятой глуши, которая к тому же оказалась и населенной страшными существами.

Когда достаточно стемнело, он, стараясь не шуметь — любой посторонний, не лесной звук сейчас разнесся бы над водой на километры — выбрался из норы в реку и, держа винтовку над головой, медленно побрел по пояс в воде вдоль зарослей, то проваливаясь по грудь, то выбредая до колен, и пытаясь найти место на берегу, где можно было бы подняться на сушу.

Ему в некотором роде повезло, минут через сорок после наступления темноты на небо выползла луна, она была еще молодой, неполной, но в ее бледном, голубоватом свете заблестела поверхность реки, стали как-то выделяться отдельными линиями лесные заросли по берегам.

Наконец, он нашел в полумраке узкую прореху в прибрежных кустах и, схватившись свободной рукой за какие-то ветки, нависшие над водой, подтянулся и выбрался на берег. Здесь он остановился и долго прислушивался к ночным звукам леса и, ничего угрожающего не заметив, несколько успокоился.

Сразу за прибрежным кустарником лес был реже, заросли как бы раздвинулись, пропуская человека с винтовкой, и это немного приободрило его.

Первым делом он разделся и хорошо отжал мокрую одежду, — в лесу становилось прохладно, и на воздухе он сразу почувствовал холод. Присохшая было грязь на одежде частично смылась бегущей водой, но  все равно одежда была грязной, от нее разило жирным многолетним илом и гниющими в воде остатками листвы.

Он оделся и медленно пошел дальше сквозь редкий прибрежный лес, держась справа от  речки, которая чуть слышно шумела бегущей водой.

Шел он очень медленно и осторожно, опасаясь провалиться в какую-нибудь яму или натолкнуться на какое-то препятствие.

Неожиданно он усомнился в том, что идет в нужном ему направлении, и замер на полушаге. Ни на подъезде к заброшенному дому, ни при бегстве из него на пути не попадалось никакой речки, не видел он при своих обзорах озера с чердака здания даже намеков на устье какой-нибудь речки или даже ручья. Так куда же ведет эта, безмятежно бегущая вода? Если все же к озеру, то приведет она его очень далеко от заброшенного дома и ему, в случае невозможности переправиться на месте, придется либо возвращаться и искать переправу, либо обходить озеро, на что, конечно, не хватит ночи.

Переправляться нужно было немедленно, и он мысленно, обругав себя болваном, вернулся к воде, стал искать спуск. Наконец, чуть ли ни на ощупь он нашел узкий проход в кустах и стал осторожно спускаться, но все равно не смог удержаться на скользком, сыром от бегущей рядом воды, спуске и грохнулся в воду.

Его шлепок о воду прозвучал в ночной тишине орудийным выстрелом.

Он еще не успел толком стать на ноги, как в ответ на этот «выстрел» раздалась автоматная очередь — пули зашлепали по воде метрах в тридцати от него, но больше всего его поразил тот факт, что стреляли совсем рядом. Он вжался спиной в заросший корнями обрыв берега и затих.

И вдруг он услышал голоса. Они были приглушенными, но слова звучали различимо и он понял: люди в лесу не кричали, не подавали громких голосовых сигналов, они просто, не таясь, переговаривались.

— Это рыбина хвостом по воде долбанула, — сказал низкий и сиплый мужской голос, доносящийся как бы ниоткуда.

— Хрен там рыбина, — отозвался голос позвонче и, судя по всему, помоложе. — У этой рыбины минимум килограмм семьдесят весу, ты в этой канаве видел таких?

— Может, из озера зашла сдуру, — ответил сипатый.

— До озера отсюда километров десять, — не меньше, — и болото на пути. Что ей больше не хер делать? Это он, зуб даю.

— Да кляп его знает? — рассудительно сказал сипатый. — Ты поди, найди его в этой темени, а он с винтовкой, если не потерял еще.

— Давай звони, скажи пусть мухтариков выпустят, — они мигом его сыщут, — тоном, исключающим возражения, сказал молодой.

— Или нас с тобой, — все же возразил сипатый и в голосе его явно прозвучали недовольство и страх.

— А мы с тобой в гнездо залезем, — сказал молодой. — Мухтарики — не леопарды все-таки.

— Вот из гнезда и позвоним, — сказал сипатый, — так для нас с тобой будет намного приятнее.

После этих слов голоса стали удаляться и скоро совсем растворились в ночной тишине леса. Человек с винтовкой понял: ему нужно переправляться немедленно, сделать это нужно как можно быстрее, и уже на том берегу искать убежища. Кто такие были мухтарики, он уже понимал хорошо.

Он постоял еще с минуту, напряженно прислушиваясь, потом осторожно, без плеска шагнул по воде к противоположному берегу.

Передвигаясь где вплавь, где ногами по дну, минут через пятнадцать он выбрался на более пологий левый берег речки и снова прислушался, Вокруг звенела ночными звуками лесная тишина и ничего угрожающего из нее не доносилось. Он быстро разделся и снова отжал одежду, вылил воду из обуви, после чего не спеша оделся, достал из подмоченной пачки сигарету и натужно ее раскурил.

И в это время ночную тишину леса разодрал дикий рев, постепенно переходящий в душераздирающий вой. Рев явно двоился, накладывался один на другой и снова разъединялся.

Мухтарики вышли на охоту…

 

2.

По коридору все время туда-сюда бегали озабоченные менты: и сержанты, и лейтенанты, и капитаны. Один раз мимо меня прошел даже подполковник. Я понимал, что капитана Седликова среди них нет, но все равно часто посматривал на часы — время как бы остановилось и не хотело двигаться. Надо было успокоиться. «Куда я спешу? — усмехнувшись, подумал я. — Нужно выйти на улицу и покурить…».

Я достал сигареты, и в это время какой-то лейтенант остановился возле меня и спросил:

— Шурыгин вы?

— Да…

— Пройдите за мной…

В конце длинного и мрачного коридора лейтенант открыл дверь и пропустил меня в кабинет.

И тут я снова увидел капитана Седликова.

Он был опять в штатском, но я его сразу узнал — это он, капитан Седликов.

Сейчас он был мало похож на того, уличного капитана в милицейской форме — только тщедушностью и цветом волос, и я не сразу понял, по каким приметам я его узнал: то ли по внешнему виду, то ли по выражению глаз, то ли еще как-то, но я был уверен, что не ошибся.

Капитан сидел, развалясь на стуле, спиной к окну между двумя обшарпанными столами, — худой и низкорослый, какие-то пегие усы, не в цвет шевелюре на голове, торчали из-под хищного, с крыластыми ноздрями носа. Но поразил меня его взгляд: беспредельно наглый взгляд уверенного в себе хозяина положения на полное ничтожество перед собой — пойманного мелкого и омерзительного воришку, никчемного человечишку равного абсолютному нулю, но в то же время во взгляде сквозила опасливость и с трудом таились вопросы: «А кто он?.. А вдруг он?..». Из таких, страдающих неполноценностью мелких мужичков, выходят лучшие палачи и хорошие доносчики, они особо опасны, когда дорываются до власти. «А ведь ему на самом деле много денег надо, таких даже бабы любят только за деньги», — со злостью подумал я, не отводя от капитана взгляда.

Несколько секунд мы пристально смотрели друг на друга. Кажется, я остался для него фонарным столбом и он не узнал меня.

Я машинально глянул на часы. Капитан Седликов прибыл всего через двадцать минут. Учитывая расстояние от городского управления и уличные пробки — очень оперативно. «Наверное, гнал под мигалкой» — удовлетворенно подумал я и эта мысль добавила мне уверенности.

— Садись, — сказал лейтенант, показывая рукой на стул у стены.

Я присел.

— Миша, пойди погуляй, — хрипло сказал Седликов, — мне надо с этим мудаком потолковать...

Я вскинулся на стуле, снова в упор посмотрел на капитана. Тот ответил мне кривой усмешкой.

Лейтенант Миша ничего не заметил и спокойно вышел за дверь. С минуту мы молчали, все так же рассматривая друг на друга. Я тоже старался выглядеть наглым и самоуверенным — я знал, на ментов это порой действует очень сильно, потому что для них самое опасное и самое главное «право» из всего, что действует в правоохранительных органах, — это российское чиновничье «право связей» или «волосатых рук», право, которое они неустанно охраняют и которое порой смертельно бьет тех среди них, которые пытаются его нарушить.

— Ты кто такой и откуда взялся? — наконец, спросил Седликов.

— Я тот, кто заплатил твой долг казино, — спокойно ответил я.

— Что-о? — повысил голос Седликов. Он явно не ожидал такого ответа.

— А вот то-о, — сказал я и усмехнулся. — Всего-то два лимона деревянных рублей.

— Ты, наверное, на голову больной? — Он длинно и насмешливо смотрел на меня, но глаза его выдавали лихорадочную работу мысли.

— Не больше, чем ты, — также нагло ответил я.

— Скажи мне еще раз «ты» и я тебя уделаю, — уже в бешенстве заорал он.

— Я тебе тоже не кум, чтобы ты меня тыкал, — с чувством удовлетворения от того, что довел Седликова до бешенства, ответил я. — И могу найти таких, кто уделает тебя…

Все-таки его ярость уперлась в мою наглость. Он не мог определить и понять, кто же я такой и кто за мной стоит. И он чуток притих.

— Я тебя сейчас засуну в камеру, пусть тебя там поучат, — уже по инерции он попытался применить избитую ментовскую угрозу, но ярость в его голосе потускнела и помельчала. Я внутренне торжествовал.

Он достал сигареты и закурил. Он ждал, что я скажу дальше. Я тоже достал сигареты и закурил. Он посмотрел на меня и ничего не сказал.

Минуты три мы заполняли Мишин кабинет табачным дымом. Потом Седликов не выдержал, спросил:

— Что ты хочешь?

— Я хочу знать, за что ты арестовал моего друга Пашу Жибанова?

— А-а, — неожиданно успокоился Седликов, чем заставил меня насторожиться. — Твоему другу Жибанову грозит большой срок за избиение сотрудника милиции при исполнении тем своих служебных обязанностей.

— Кого же он избил? — в том же темпе спросил я, но уже с дрожью в душе понимая, что же там произошло. Эх, Паша, Паша! Не хватило выдержки с этими скотами.

— Ну, например, меня ударил при свидетелях, — как-то небрежно ответил Седликов. — Тебе этого мало?

— Он к тебе пришел и ударил тебя, — сказал я.

— Нет, это я пришел к нему с проверкой, — ответил Седликов.

— Тебе двух лимонов мало? — спросил я.

Седликов косонул глазами по стенам, выкрашенным непонятного цвета краской и сказал почему-то почти шепотом:

— Ты кончай лепить какие-то лимоны, а то мое терпение кончится.

— А я не леплю, у меня есть доказательства, — тоже шепотом сказал я. — Железные…

Он молча уставился на меня.

— Так что же ты тогда делал у Паши? Ловил столь крупного экономического преступника? — продолжал я.

— Что я делал, тебя не касается. Но то, что срок я ему обеспечу, я тебе гарантирую.

— Что ты хочешь? — напрямую спросил я и понял, что прокололся.

— Иди домой, пока я добрый, — зловеще сказал Седликов. — А то я могу, например взять и порвать на себе пиджак, а потом позвать Михаила. Составим протокол о нападении на сотрудника милиции и ты сядешь рядом с другом…

Я встал со стула. Седликов напряженно следил за мной.

— Запомни, я найду на тебя управу, — сказал я, открывая дверь в коридор.

— Ищи, ищи, — усмехнулся Седликов.

— Зря смеешься, когда-нибудь плакать будешь, — уверенно заявил я.

— Чево? — вскочил со стула Седликов. — Ты мне угрожаешь?...

Но я уже быстро мерил шагами коридор…

 

3.

Впереди стоял глухой тупик, из которого выхода не было.

Нужно было срочно искать покровителя, но на него не было денег. Из-за отсутствия денег люди мотали сроки за сущие пустяки и в то же время воры, грабители и бандиты особо крупных размеров по причине наличия большого количества денег преспокойно отдыхали на Канарах, покупали дачи на Капри и менты с ними здоровались за ручку, а то и отбивали поклоны. Мало украл — сиди в тюрьме, много — гуляй себе на свободе, пользуйся почетом и уважением. На первых менты «отрабатывали» свой «скудный хлеб» перед государством и гражданами, на вторых создавали свое материальное благополучие, отметенное государством, как фактическую необходимость. Таким образом установился баланс труда и вознаграждения, основой которой стало наличие денег у граждан. Это была сегодняшняя действительность и с ней необходимо было считаться.

Я лежал у себя в квартире на диване, тупо смотрел в работающий телевизор и думал, как помочь Паше и, соответственно,  себе. Но ничего не мог придумать, потому что денег нельзя было найти нигде. С экрана изливала глупейшую дешевку очередная звезда-однодневка и от ее фальшивых эмоций на душе было еще сквернее. «Этим всегда весело, чтобы не творилось вокруг, лишь бы бабки текли в карман...», — зло подумал я, пультом выключил телевизор и одним броском всего тела повернулся носом к спинке дивана.

И в это время вновь позвонил Сашок.

— Дядя Олег, тут какой-то милиционер приехал, спрашивает вас, — пулеметной очередью выпалил он. — Дать ему трубку?

Еще новость. Что за милиционер? В последнее время у меня явный магнетизм к отношениям с милицией, правда, перемешанный с отвращением. Но что делать?

— Давай, — ответил я, уже не надеясь ни на что хорошее.

— Шурыгин, ты? Ха-ха, — услышал я в трубке знакомый веселый голос. — Как поживаешь, ха-ха? Как делишки, как детишки, ха-ха-ха?

— Нормально. А ты как? — мне тоже захотелось хахакнуть, только с добавлением какой-нибудь матерщины, но я сдержался.

— Прекрасно! У ментов всегда клеевая жизнь, даже, когда ее нет совсем, ха-ха. Но у меня к тебе поручение — есть дело, ха-ха, поговорить надо. Ты как, не против, ха-ха-ха?

— Когда и где? — Я уже вскочил с дивана и нервно ходил по комнате, не зная еще на что решиться: ехать на встречу или послать его подальше.

— Да хоть сейчас подъезжай сюда, ха-ха, — ответил он. — Дело срочное, мало не  покажется, и, по всем приметам, тебя очень касается, ха-ха-ха…

— Буду через двадцать минут! — сказал я и бросил трубку на аппарат.

Я схватил брюки и начал одеваться, затем — рубашку, свитер. И сел на диван, натянув свитер только на руки. Надо успокоиться, подумать.

Что нового приволок этот хохотливый лейтенант от Седликова? Какую-нибудь очередную ментовскую пакость? Что она несет мне: опасность или послабку? Но уклониться от нее было невозможно, надо просто быть готовым к ней. И то, и другое нужно встречать лицом, ни в коем случае не подставлять спину. Но эта встреча была пока единственной надеждой на  возможность как-то выбраться из последнего тупика, в который мы так нежданно опять въехали с Пашей, и я вынужден был схватиться за нее.

Я быстро оделся, схватил ключи, бумажник, выбежал во двор, сел в машину и поехал на встречу с лейтенантом…

Как бы там ни было, куда бы нас снова не занесло и чем бы ради этого не пришлось пожертвовать, мне было безразлично, — Жбана нужно было выручать. Любой ценой…

 

4.

Мы сидим в Пашиной каптерке за столом и смотрим друг на друга.

Он уже все мне сказал и его всегда смеющееся лицо теперь напряженно смотрит на меня, ждет ответа. Но я не тороплюсь отвечать. Потому что еще не знаю, что я ему должен сказать. Несмотря на все события нынешней жизни, когда потеряны совесть, честь, порядочность и прочие человеческие качества, отличающие людей от животных, и когда, казалось бы, все мы должны были давно привыкнуть к этим потерям, я совсем онемел от его слов и теперь не знал, что ему отвечать.

Поэтому пока нужно было спрашивать самому. Я достаю сигареты, протягиваю одну ему. Мы закуриваем, и я усмехаюсь про себя: вот сидят два закадычных кореша и душевно беседуют, — усмехаюсь, но ничего не говорю на этот счет, спрашиваю совсем другое:

— С кем  приезжал сюда твой шеф?

— Это Кулиев, ты что его не знаешь? — удивленно переспрашивает лейтенант.

Кулиева я не знал, хотя, конечно, слышал о нем. Кулиев подбирает под себя в городе, все, что приносит легкие и большие деньги, причем, делает это при помощи своих связей во властных структурах. Удивительно то, что Кулиева до сих пор еще не отстреляли.

— Это он хотел купить Пашину мастерскую? — спрашиваю я несколько раздраженно.

— Ну не я же, ха-ха? — опять вопросом на вопрос отвечает лейтенант. — Они приехали переговорить с твоим другом на этот счет.

— А Седликов, значит, в роли посредника?

— Вроде того, ха-ха…

— И для этого нужно было крутить ему руки?

— Твой друг повел себя очень неосмотрительно. Он псих и кинулся на них с кулаками.

— На обоих сразу?

— Какая теперь разница, ха-ха?

Да, какая разница? Оба они представители властей — официальной и самопальной, — властей, которые не любят, когда им перечат, чтобы они ни делали…

 — Ты же понимаешь, с Кулиевым лучше не связываться, — смешливое лицо лейтенанта делается очень серьезным. — Он все равно получит то, что хочет. Сейчас он хочет купить эту мастерскую и дает за нее неплохие бабки. Но это пока дает — так что тебе надо торопиться…

— Он кто, азербайджанец? — спрашиваю я.

— Наверное, — отвечает лейтенант, как на вопрос, не имеющий важности в нашем разговоре.

— Залетный? — опять спрашиваю я.

— Ну, наверняка, — он смотрит на меня недоуменно.

— А здесь Россия, — говорю я с нажимом на последнем слове.

Он, наконец, понимает меня.

— Здесь хрен знает что, — говорит он серьезно. — По-моему, — кормушка для всех пород тараканов, ха-ха-ха…

Лейтенант, судя по всему, — парень еще нормальный, не до конца скурвленный ментовской средой и потому иногда «срывается», но он обитает там, где принято, не обсуждая, выполнять все указания начальства, какими бы они не были. А Седликов пока его прямой начальник.

— Что от меня надо?

— Ты что совсем плохой? Я тебе уже битый час внушаю: ты должен уговорить своего друга продать Кулиеву мастерскую.

— А если нет?

— Ты что опять не понимаешь? — Он откидывается на спинку стула и уже ржет на полном серьезе.

— А ты прикинь, что не понимаю! — Я смотрю на него и мне не до смеха.

— Тогда ты совсем идиот, ха-ха! — Он перестает ржать и снова облокачивается локтями на стол. — Нарисовать картинку?

— Сделай милость…

— Пока твой дружок будет париться в зоне, мастерскую прикроют. Но тут само собой образуются долги по налогам, электроэнергии, зарплате — да чего только не могут придумать спецы?  — и ее за эти долги через судебных приставов продадут за три копейки тому же Кулиеву. Понял ты, идиот? За три копейки!

Я встаю и молча начинаю ходить по комнате. Он говорит правду, но, по-моему, не всю… Темнит что-то, но насколько? В конце концов потеря мастерской за «неплохие бабки» это еще не потеря самого себя. Будет трудно, но подняться можно…

— Если Жбан согласится продать, его выпустят?

— Я думаю,.. — неопределенно произносит лейтенант. — Хотя влип он крепко и вытащить его уже будет проблемно… Но нет, я думаю, выпустят. Седликов об этом не говорил, но явно имел в виду, ха-ха. Баш, как говорится, на баш. Да и Кулиеву это ни к чему, ха-ха…

— Но ты же понимаешь, если Паша будет сидеть, то продажи не будет. Где гарантии?

— Ты смеешься? От дружбана твоего нужны гарантии. А ты требуешь для него, ха-ха-ха.

— Когда я смогу с ним поговорить?

— Так ты согласен?

— А что мне остается делать?

— Тогда пиши мне номер мобилы, я тебе позвоню.

Я нахожу клочок бумаги и ручку в ящике Пашиного стола и пишу на нем номер своего мобильника, отдаю лейтенанту. Тот секунду смотрит на него и прячет в карман.

— Позвоню, — повторяет он, натягивая на голову форменную фуражку, — буквально завтра.

Он уходит, не прощаясь. Я долго стою у окна и через мутное стекло смотрю вслед его белой «шестерке». Новый поворот в жизни и опять предельно крутой, и главное, — совершенно от нас с Пашей не зависящий. Что еще будет дальше?

Чувство пустоты в душе второй день не покидает меня и, судя по всему, делать это совсем не собирается. Напиться, что ли, или поехать к Лиз?..

«Результат будет совершенно одинаковым, — усмехнувшись, думаю я. — Утром все равно лишь горькое похмелье…»

И еду домой…

 

Глава девятнадцатая

МУХТАРИКИ

 

1.

Рев доносился с противоположного берега речки, с той стороны, откуда бежал человек  с винтовкой. Он был как бы разведочным или разминочным и скоро прекратился, и тогда над лесом и речкой повисла жуткая тишина.

Человек с винтовкой посмотрел на небо, оно было безоблачным, густо утыканным яркими точками звезд, и луна, поднявшись уже высоко, заливала голубоватым светом поверхность реки. Человек еще раз глянул на блестевшую в ночи речку и понял: ждать ему нужно здесь.

Он взобрался на нависший над водой толстый ствол ивы, устроился на нем поудобнее. Поверхность реки отсюда просматривалась довольно хорошо и человек, приготовив винтовку, затаился, стал ждать.

Он еще раз проверил магазин винтовки — в нем оставалось всего четыре патрона, он думал, что их будет меньше, боезапас его винтовки был брошен вместе с рюкзаком, но в заднем кармане брюк у него все еще был пистолет, из которого он еще ни разу не выстрелил. Всего этого было очень мало, не давало права на промах, но все же он не чувствовал себя безоружным, и это чувство вселяло в него надежду выпутаться, в конце концов, из создавшейся ситуации.

Но ждать пришлось недолго.

Очень скоро на противоположном берегу, как раз в том месте, где он совсем недавно перебирался через речку, началась какая-то возня, треск ветвей и нервное повизгивание. Потом со страшным плеском в воду одна за другой упали две огромные бесформенные полутуши-полутени и стали быстро пересекать русло.

Он тщательно прицелился в переднее пятно и выстрелил, он был уверен, что попал, но чудовище продолжало пересекать речку, оно уже было на середине и быстро двигалось вперед. Второе не отставало от него, двигалось позади в каких-то трех метрах. Он похолодел от ужаса, понимая, что у него просто не хватит времени, чтобы подстрелить обоих.

Он прицелился и выстрелил еще раз в переднее чудовище, не сдержался и выстрелил еще раз, и тут только понял, что выстрелы сделали свое дело — бурая туша резко замедлила свое движение и было похоже, что начала захлебываться речной водой. Второе чудовище быстро догоняло первое и скоро поравнялось с ним.

Но радоваться было еще рано, — у него остался всего один патрон на двух непонятных огромных животных-убийц: одного раненого и одного здорового.

И тут он увидел то, что меньше всего ожидал увидеть.

Здоровый зверь, видимо, учуяв кровь в воде и нагнав раненого, неожиданно бросился на него и на сравнительном мелководье — в воде находились лишь нижние части их брюх, — началась смертельная драка, сопровождавшаяся злобным рычанием и визгом, далеко разносившимся над бегущей водой.

Цепенея от ужаса, человек с винтовкой наблюдал за этим сплетением ярости и злобы, заложенными в живых существах огромного размера и силы, убийц непонятно какой породы и названия.

Скоро раненый зверь был свален в воду и, видимо, захлебнулся, в то время, как победитель яростно рвал его на куски, не страшась запускать рыло в воду.

В отчаянии, человек с винтовкой прицелился в то место, где у чудовища должна быть голова и выстрелил. Зверь как-то подпрыгнул, бросил свою жертву, которая тут же поднялась на поверхность воды и, медленно разворачиваясь, поплыла по течению, в три громадных прыжка преодолел оставшееся расстояние до берега и выскочил в прибрежные кусты.

Это было еще хуже — наверняка, зверь ушел в лес раненым и было непонятно зачем: то ли подыхать, то ли продолжать охоту.

Человек бросил винтовку в траву и достал пистолет, который казался ему теперь слишком слабым оружием. Но все равно это было оружие и оно могло помочь при умелом использовании.

Держа пистолет наизготовку, он прислушался. Никаких посторонних звуков из леса не доносилось: ни треска ломающихся ветвей, ни какого-нибудь воя или визга. Лес вокруг был мирным и, он, казалось, просто не мог хранить в себе какую-то опасность. Но человек знал, что в нем, совсем рядом, находился страшный хищник-убийца, который по какой-то причине пока затаился и, возможно, очень скоро начнет действовать.

Он осмотрел свое убежище. Если хищник не принадлежал к семейству кошачьих — об этом человек мог судить по зверю, убитому им днем в лесу, — то ствол ивы, на котором устроился беглец, был для него слишком высок и потому недоступен, хотя человек не мог бы гарантировать, что при мощном ударе по дереву, он смог бы удержаться на нем и не слететь в воду, где он тут же бы стал легкой добычей зверя. Но и спускаться с дерева, идти через кусты темного ночного леса было слишком опасно — зверь мог быть не только сильным и злым, но и хитрым и осторожным, двигаться и нападать бесшумно.

Человек, намертво сжимая рукоятку пистолета, сидел на стволе дерева не шелохнувшись и напряженно всматривался в расплывчатую темень леса, слушал тишину, не зная, что предпринять дальше.

И в это время он услышал, как в воду, выше по течению, бултыхнулось что-то большое и тяжелое, он повернул голову к реке и увидел, что ее течение пересекает точно такая же расплывчатая, почти бесформенная в лунном свете туша, перебирается через реку в обратном направлении. Она двигалась медленно, как бы тяжело, но все равно довольно быстро приближалось к противоположному берегу.

— Неужели возвращается? — с недоумением прошептал человек и облегченно вздохнул. — Все-таки я его хорошо подстрелил. Полежало в кустах, полизало рану и решило вернуться домой… Только где его дом, вот вопрос?..

С видимым трудом, но довольно быстро зверь взобрался на ступеньку берегового откоса и скрылся в кустах. «Ну теперь можно и передохнуть», — подумал человек на дереве, чувствуя, как напряжение постепенно спадает. Он полез в карман, достал измятую пачку с последними сигаретами.

И в это время в кустах на противоположном берегу раздался душераздирающий человеческий вопль, он разодрал окрестный лес, понесся над рекой вниз по течению и затих, но вслед за ним вылетел из леса длинный, захлебывающийся стук автоматной очереди, и все звуки вокруг густо перемешались: шум речки, человеческие вопли, протяжный, точно предсмертный, рев и короткая, частая трескотня автоматных выстрелов.

Также внезапно все стихло.

Человек на дереве вытер рукавом сильно вспотевший лоб и, посмотрев на свои руки с пистолетом в одной и пачкой сигарет в другой, попытался унять их дрожь.

Что это? Избавление от опасности или временная ее затаенность?

Он сидел на дереве, смотрел на мерцающую в лунном свете, медленно бегущую воду и ничего не мог понять. Просто в его голове сейчас не было никаких мыслей — одна сплошная пустота.

Он медленно достал сигарету из пачки и, все еще пытаясь унять дрожь в руках, медленно и осторожно, скрывая свет, закурил. И только после этого в его голову постепенно начали возвращаться мысли…

 

2.

За свалившимися на нас Пашиными проблемами я как-то совсем позабыл о своих. А время шло и встреча с Аркадием Семеновичем надвигалась неудержимо, с каждым днем увеличиваясь в своей реальности. Но пока я старался не думать о ней.

Хохотливый лейтенант (я даже не спросил его имени) позвонил через два дня.

Я сидел на кухне и доедал свой стандартный холостяцкий завтрак: яичницу с колбасой и черный кофе, и смотрел в окно на улицу, где молодой декабрь рассыпал по тротуарам и крышам первый, по-настоящему зимний снег, отчего все за окном наполнилось белым холодным, но чистым светом, еще не испорченным темными и грязными отражениями следов раскатанного автомобильными шинами белого царства холодного серебра.

И в это время мой мобильник взорвался электронными звуками «Турецкого марша» Моцарта, на табло засветился незнакомый мне номер. Я нажал кнопку.

— Алло, — без энтузиазма произнес я в трубу.

— Привет, привет, большой привет и утром два привета, ха-ха-ха! — услышал я в трубке знакомый неунывающий голос. — Как жизнь молодая?

— С вашей помощью... — ответил я, скривив губы от его неуместного веселья.

— Не унывай! Кажется, все идет на лад, ха-ха, — он говорил так, будто был моим бесплатным благодетелем и этим явно портил мне настроение. — Срочно поговорить надо, есть новости.

— Когда и где?

— Через час подъезжай к управе. Жди в машине, я подойду, — сказал он и тут же выключил телефон.

Я снова посмотрел на зимний день за окном. Там было все прекрасно, хотя и печально. А вот в их делах, кажется, не существовали ни времена года, ни погода, ни красота, — один жесткий прагматизм.

Через час я уже сидел в своей «девятке» рядом со служебной автостоянкой у здания городского управления внутренних дел и ждал. Снег на улицах бегущие автомобили уже превратили в мокрую грязно-рыжую кашу.

 Лейтенант не заставил ждать долго, длинными шагами он отмерил расстояние до машины, распахнул переднюю дверцу и уселся рядом.

— Здорово, — сказал он и протянул мне широкую, как шахтерская лопата, ладонь. Ну прямо дружбаном стал по всем статьям, точно оба мы пострадали за одно дело.

Я молча пожал его руку и вопросительно посмотрел на него.

— Значит так, — лейтенант сразу перешел к делу, — сегодня к шестнадцати часам бери какую-нибудь сумку или пакет, — принесешь, типа, передачу — и приезжай сюда. Шеф устроит тебе, типа, свидание, ха-ха. Запомни, свидание у тебя не для нежных чувств, а строго для переговоров с твоим корешом. Ты конкретно должен решить вопрос и обязательно сегодня, понял,  ха-ха?

— Понял, — сказал я, — чего тут не понять? Где будет свидание?

— Он сидит в КПЗ Кировского райотдела. Подъедешь туда, я встречу.

— Что, здесь КПЗ нет?

— Когда попадешь сюда, тогда узнаешь, — серьезно ответил лейтенант и хмуро посмотрел на меня.

— Чего туда заперли?

— Раз заперли, значит, так надо. Ты не задавай дурацких вопросов, а делай то, что тебе говорят, ха-ха.

— Слышь, лейтенант? — я протянул ему сигарету. — Тебя как зовут?

— Женькой, — Он медленно прикурил и тут же с претензией на браваду поправился, приложив ладонь к козырьку форменной фуражки:

— Лейтенант Евгений Михайлушкин, ха-ха.

— Слышь, лейтенант Евгений Михайлушкин, интересно, почему ты все время смеешься?

— Я? Смеюсь? — лейтенант выпучил на меня удивленные глаза. — Когда?

— Да постоянно. Чуть ли не после каждой фразы.

Лейтенант снова удивленно посмотрел на меня, пытаясь понять, не подвох ли это какой с моей стороны, но быстро успокоившись, сказал уверенно:

— Нет, тебе это показалось. Я никогда не смеюсь зря. Хотя я  подумаю над твоими словами. В порядке самотренировки. До встречи у Кировского райотдела.

Он выскочил из машины и через пол минуты исчез за широкой дверью городского управления…

 

3.

— Привет, — услышал я ласковый голос Лиз.

— Привет, — ответил я, настораживаясь на эту ласковость.

— Чем занимаешься? — беззаботным голосом спросила Лиз.

— Ничем, — сказал я и посмотрел на часы: без двадцати три. Лиз, как всегда, позвонила «вовремя».

— Хорошо тебе, бездельнику! — засмеялась Лиз. — Ты не хочешь забрать меня с работы?

— Может, и хочу, но не уверен, что смогу, — ответил я.

— Что такое? — не поверила Лиз.

— Я буду занят, в четыре часа у меня деловое свидание, — ответил я, досадуя на себя, что не могу сразу закончить разговор и теперь вынужден буду объясняться.

— Что за свидание? — не отставая, настаивала Лиз.

— Потом расскажу, — уклончиво ответил я.

— У тебя все потом, все сплошные секреты, — Лиз уже начала раздражаться. — Это только я перед тобой открыта, как на ладони…

— Лиз?..

— Ничего! Я найду, кто подвезет меня домой и без тебя! — почти крикнула Лиз и бросила трубку. В последнее время Лиз наловчилась пугать меня таким способом, она уверена, что это ее оружие действует безотказно.

Я пожал плечами и начал собираться.

Когда я подъехал к небольшому двухэтажному зданию Кировского райотдела, лейтенант Михайлушкин уже прохаживался вдоль него по широкому, истоптанному тротуару. Увидев мою машину, он замахал рукой так, точно находился в толпе и мне его трудно было заметить. Хотя Михайлушкину, с его ростом, сложно было бы скрыться даже в толпе.

Я припарковал машину и с пакетом в руке вышел к нему навстречу.

— Идем, — коротко приказал лейтенант и, точно за получкой, бросился к двери райотдела. Я старался от него не отстать.

Он устроил меня в какой-то служебной комнате, больше похожей на рабочий кабинет, чем на камеру для свиданий и тут же исчез. Минуты через три какой-то пузатый с рыжими усами сержант привел Пашу. Мы обнялись.

— Ты как? — спросил я, протягивая ему сигареты. Паша прикурил, жадно затянулся.

— А хрен его знает как! — ответил он, выпустив струю дыма в потолок. — Сижу, да и сижу… Тебе спасибо, что добился свидания.

— Паш, ничего я не добивался. Свидание мне организовали, и ты понимаешь зачем?

— Продолжение старой оперы, — усмехнулся Жбан. — Смотри, как бы ты не сел рядом, у них это запросто…

— Пока, я думаю, это не входит в их планы.

— Чего они хотят?

— Паш, хотят они все то же. Ты сначала расскажи, что у тебя произошло и мы подумаем, как тебя вытащить.

— Достал он меня, этот Седликов. Он тогда меня в свои данники записал, что ли? Не успел один раз ободрать, как снова явился и знаешь зачем? Привел этого богатенького азербайджанца и говорит: продай ему свою мастерскую.

— Ты знаешь его?

— Азера?

— Да.

— Кто его не знает в наших кругах. Он за последний год почти все автосервисы по городу, вулканы и половину автоколонок под себя подгреб. Но я думаю, за его спиной какой-то настоящий хозяин стоит. Как и многое теперь у нас. Через приезжих кавказцев им сподручнее действовать: чуть что не так, и приезжего нет, — он уже за границей. Вот теперь моя очередь пришла.

— И что ты ответил?

— Я не ответил, я спросил. Я спросил: а мне что, на улицу рэкетирствовать идти? Азер сказал: зачэм идти, будэшь тут дирэктор, зарплата будет хороший. Понимаешь, он хозяин, а я директор, которого хозяин в любую минуту может выгнать. И это после того, как я столько сил в мастерскую ввалил, сколько денег! И тогда я сказал им: нет, ни за что не продам. Ну и мент этот, гнусный, тут же начал угрожать: отберем, мол, посадим. А я у него спросил: совесть у тебя есть, капитан Седликов? Он на меня орать, ну я не выдержал и врезал ему. Он выскочил, своих позвал, меня и повязали.

— Ну ты дурак! Ему же того и надо.

— Я понимаю. Он, сука, заранее наряд предупредил, —приехали уж очень оперативно, на себя не похоже, — точно знал, сука, все наперед.

— Конечно, знал. Методы у них апробированные.

— Теперь вот шьет нападение на сотрудника милиции при исполнении. И свидетели есть и все такое. Но, знаешь, я не жалею — достал он меня основательно, да к тому же хотя бы мент был, как мент: здоровый, представительный, а то так — мелкота и мразь, только что  в погонах. И он мне — свои порядки устанавливать…

Дверь в кабинет открылась, и на пороге появился пузатый сержант.

 — У вас осталось пять минут, — сказал он.

Мы с Пашей переглянулись. С самого начала мы были уверены, что нас будут прослушивать и своим появлением сержант это подтвердил. Наверняка последние Пашины слова и предназначались для этой прослушки.

— Мы уложимся, — посмотрев на часы, сказал я, и сержант исчез.

— Все равно ты, Жбан, идиот.

— Да какая теперь разница? Тебе лучше, когда умный да терпеливый. Потому мы так и живем, что все терпим.

— Паш, надо продать мастерскую этому азеру. Все равно заберут.

— Да знаю я все, но не могу. Душа горит — не могу.

— Какая выгода тебе будет сидеть на нарах, а мастерская без призора. Сама по себе закроется.

— Ничего, посижу. А мастерскую на тебя перепишу, оформлю дарственную.

— Паш, не смеши манду, она и так смешная. Что ты отсюда сможешь?

Паша ничего не ответил, поник головой. Он все понимал, осознавал безвыходность нашего бесправного положения, наши мизерные возможности в этом мире связей и денег.

— Жбан, что мне сказать азеру?

— Что сказать? Что можно еще сказать? — выдавил из себя Паша. — Скажи, что согласен…

 Жбан помолчал немного и вдруг добавил, повысив голос:

— Только цену пусть дает хорошую и надежные гарантии. Пусть скажет мне, тогда я дам окончательное согласие. А пока…

В это время дверь открылась, и знакомый сержант прокричал с порога:

— Свидание окончено!

— Да подожди ты! — сказал я с досадой. — Дай…

— Свидание окончилось, — ледяным, но уже не командным тоном повторил рыжеусый сержант и, уже обращаясь к Паше, добавил:

— Выходи!

Паша встал, и мы обнялись. Потом он в сопровождении сержанта ушел, а я направился к своей машине…

4.

С опозданием, но я в этот же день приезжаю к Лиз. Открываю дверь своим ключом, вхожу в прихожую. В квартире совершенно темно, только за остекленной дверью большой комнаты мерцает голубоватым светом телевизор. Лиз что-то смотрит. Быстро снимаю куртку, вешаю ее в шкаф в прихожей, затем открываю дверь и вхожу в комнату.

Лиз сидит в кресле перед работающим телевизором, и из ее глаза, как светлый голубой сапфир, катится крупная слезинка.

— В чем дело? — с тревогой спрашиваю я, все равно поражаясь столь необычному явлению.

— Такая же дурочка, как я. — Лиз смахивает ладонью слезинку и показывает на героиню сериала. — Простодушная и доверчивая, честная и бескорыстная.

Я смотрю на нее с недоумением. Она говорит совершенно искренне, ни капельки не сомневаясь в справедливости приведенного ей сравнения. Приписывать себе все мировые достоинства и добродетели, несмотря на явные дела и поступки, — это у Лиз «в крови». Ей никогда не придет в голову хоть на чуток усомниться в собственной правоте, потому все высказывается столь уверенно.

— Лиз, — осторожно говорю я, — в бразильских и мексиканских сериалах нет столь замечательно положительных героинь. Там все бабы, как на подбор, первосортные стервы, они только и занимаются тем, что непрерывно поносят мужиков, ругаются между собой и грозятся убить или покалечить друг друга.

Лиз смотрит на меня с откровенной ненавистью, потом молча поднимается и уходит на кухню. Ну вот, опять нечаянно наступил на больную, но любимую мозоль. Я опускаюсь в кресло, где только что сидела Лиз, и утыкаю безразличный взгляд в бессмыслицу на телевизионном экране. Я думаю, что при столь пустяковых причинах для ссор и обид, сама жизнь может статься бессмысленной.

— Лиз, — зову я, но на кухне полное молчание, не слышно даже стука струи воды в раковину, звона посуды или хлопанья дверцы холодильника. Значит, Лиз просто сидит за столом и, подперев щеку кулаком, тихо грустит, а может даже, плачет. Мне становится жалко ее, я чувствую себя негодяем за то, что, пусть даже нехотя, нанес ей душевную рану.

— Лиз, — зову я еще раз, и снова молчание. Я встаю и иду на кухню. Лиз сидит за столом, точно как я и предполагал, но не плача, а лишь уставившись взглядом в одну точку на кафельной стене.

— Лиз, — говорю я, подходя к ней и обнимая за плечи, — извини, я не хотел тебя обидеть…

— Отстань! — бросает мне Лиз, стряхивая мою руку с плеча. Она поворачивается на стуле ко мне спиной.

Я возвращаюсь в большую комнату, вновь падаю в кресло и долго размышляю, что мне делать: сейчас уйти или переждать ее псих.

Но Лиз не дает мне закончить размышления. Она неожиданно возвращается в большую комнату и усаживается ко мне на колени верхом, поставив свои ноги между моими бедрами и подлокотниками кресла, обнимает меня руками за шею, прижимается щекой к щеке. Это излюбленная поза Лиз, когда ей что-то надо или она чего-то хочет. Кресло уже привыкло к такому нашему обхождению и терпеливо его сносит, видимо, каждый раз надеясь, что сегодня продолжения не будет и ему не придется потихоньку скрипеть и постанывать.

Сбрасывать ее с колен мне не полагается, да я и не хочу этого, я тоже обнимаю ее, тереблю белокурые пряди волос на голове, ловлю губы и длинно целую. Сегодня она тащит меня на диван рядом, — кресло на этот раз может передохнуть.

— Ты меня любишь? — задыхаясь, спрашивает Лиз.

— Люблю, еще как,.. — успеваю ответить я.

Вот такие у нас случаются дела и переходы…

 

Глава двадцатая

БИЗНЕСМЕН КУЛИЕВ

 

1.

Он не скоро слез с дерева. Но когда он все же сделал это, то сначала не смог стать на затекшие от долгого и неудобного сидения на стволе ивы, ноги. Он с трудом представлял себе, сколько времени провел на дереве: час, два, три или, может быть, все четыре.

В лесу было по-прежнему тихо, но он почувствовал, как по-над речкой, задевая прибрежный кустарник и шелестя листвой, потянул легкий прохладный ветерок, он понял — скоро будет светать. Утро облегчало ему путь, но также увеличивало опасность быть замеченным.

Однако, из первых переделок он кое-как выбрался, но это совсем не означало, что так же удачно ему удастся выбраться из переделок новых.

Рассвет постепенно заполнял серыми мазками лесное пространство вокруг, и скоро уже можно было отчетливо различать деревья, кустарники, видеть лесные завалы и ямы на свободных местах склона горы, которые могут попасться по пути.

Тогда он подобрал в траве винтовку и медленно пошел вниз по течению реки, постепенно углубляясь в чащу под небольшим углом и непрерывно вслушиваясь в предрассветную тишину леса. Вокруг пока все было спокойным, он спешил, но прибавить шагу у него просто не было сил.

Он шел примерно с час и постепенно перевалил гребень горы, которая здесь была более пологой и ниже по течению речки, кажется, сходила на нет. Теперь он держался вдоль противоположного склона, так же удаляясь от него под острым углом — он знал, что если сумеет выдержать это направление, то обязательно выйдет на просеку в лесу, которая обязательно приведет его к заброшенному дому у  озера.

Но одна его ошибка переменила все.

Уже почти у подножья гребня перед ним неожиданно открылся довольно крутой песчаный откос метра три высотой, и он решил, чтобы сэкономить силы и время, просто съехать по нему к низкорослым зарослям папоротника у подножья.

Он, не останавливаясь ни на секунду и не размышляя, спрыгнул на откос и скользнул по рыхлому, мягкому песку. И уже почти в самом низу откоса, приближаясь к папоротникам, он неожиданно понял, что не остановится у них, что это еще не конец откоса, хотя местность вокруг уже была довольно ровной — скрытая сверху зеленой и сочной листвой, сейчас перед ним открылась какая-то большая круглая, похожая на воронку, яма метров четырех в диаметре.

Еще ни о чем не думая и не предвидя никаких последствий он сходу пробил крону зарослей и под треск цепляющейся за какие-то препятствия куртки провалился в яму, стены которой здесь были практически отвесными и каменистыми.

В почти полной темноте он упал на ноги, но не удержался и ткнулся лбом в противоположную стену ямы, после чего в обратном движении сел на задницу, машинально уперся руками в насыпавшийся вокруг песок.

«Ни хрена себе!» — как-то даже весело подумал он, вытирая ладонью ободранный лоб, и начал шевелить руками, плечами, потом медленно поднялся на ноги, потоптался на месте. Боли нигде не ощущалось и, если не считать горевшего лба, то приземление можно было считать удачным.

Он посмотрел вверх и присвистнул — круглое пятно света висело над ним метрах в трех и он даже не поверил своим глазам. Яма была явно рукотворная, но, судя по всему, давно заброшенная, и для каких целей она рылась, он понять не мог. «Вот задача, — уже невесело подумал он, — если не выберусь сам, то найти меня здесь смогут через полгода или год… А скорее всего — никогда…».

Впервые за эти дни он почувствовал какую-то безысходность — там были враги, собаки, странные звери и он, как мог, боролся с ними, там он мог действовать, рисковать, что-то предпринимать и выходить победителем. Здесь же — никаких врагов и сражаться было не с кем, — просто так, обстоятельства или судьба, здесь все было совершенно категорично и бесцеремонно, как окончательное решение, которое сомнениям не подлежит.

Наверное был где-то маленький шансик выбраться отсюда, но его надо было еще найти.

В яме стало как будто светлее, он поднял голову — солнце, видимо, уже высоко поднялось над лесом и теперь входное отверстие шахты стало похожим на большой, направленный на середину ямы, не очень яркий, светильник. Но в самой яме уже была не темнота, а густые сумерки, кое-что в них стало проявляться на вид, и он начал осматриваться, надеясь найти какой-нибудь висячий корень дерева или ветку, за которые можно было бы зацепиться и попытаться выбраться наверх. Но ничего, даже близко подходящего, он не нашел — если не считать упавших мелких веток, старой листвы и камней, да осыпавшегося песка, яма была пуста.

Он снова сел на песок и, прислонившись спиной к стене,  достал пачку с сигаретами. Сигарет оставалось всего три. Он хотел переломить одну сигарету пополам, но потом усмехнулся и сунул в рот целую, достал зажигалку. Прикуривая, он неожиданно в слабом свете огонька зажигалки обратил внимание, что справа от него в стене ямы имеется какое-то темное углубление. Он приблизил огонек и углубление превратилось  в нишу. Он сделал шаг вперед и не увидел стенки — ниша продолжалась. Он сделал еще шаг и понял — перед ним тоннель. «Наверное, все-таки есть выход, — с каким-то внутренним недоверием подумал он, — но лучше бы без новых ловушек. Надо все хорошенько обдумать».

Он вернулся к слабому пятну света и поднес огонек зажигалки к противоположной тоннелю стенке ямы. Там тоже оказалась ниша, быстро превратившаяся в такой же тоннель. «Какой-то древний подземный ход, — устало догадался он, — а яма вырыта для вентиляции. Но откуда и куда ведет этот ход? И в какую сторону идти?»

Это была новая для него задача. Ведь от того, куда он придет и как будет длинен этот путь, зависело все. И тут он заметил, что сигарета все еще торчит у него во рту. Он закурил, устало опустился на пол отдохнуть. Он хотел бы немедленно идти дальше, но чувствовал, что силы основательно покинули его…

 

2.

Мне назначили встречу с Кулиевым на десять утра у Пашиной мастерской. Непременным условием выставлялся тот факт, чтобы никто из посторонних, то есть персонала автосервиса или каких-то еще наших друзей, при встрече не присутствовал.

Это условие не предвещало ничего хорошего — я очень сомневался, что сам Кулиев приедет на встречу один, от таких деятелей можно было ожидать всего, чего угодно, но мысль о том, что Жбан в настоящее время парится в камере и может париться еще очень долго, заставила меня согласиться на эти, изначально невыгодные для нас условия.

О встрече мне позвонил все тот же лейтенант-хохотун Михайлушкин, который, по всему, был кем-то вроде адъютанта по поручениям у Седликова.

За полчаса до назначенного времени я подъехал к Пашиному автосервису. У ворот встречал меня Сашок. Он протянул мне ключи от боксов и конторы, потом, потоптавшись на месте, нерешительно спросил:

— А мне что делать, дядя Олег?

— Ты работяг распустил по домам?

— Сегодня воскресенье, дядя Олег.

— Да, точно, совсем забыл. Сегодня же выходной.

— Да из них и так уже половина разбежалась.

— Ты знаешь лючок на чердак за металлическим шкафом в каптерке.

— Еще бы!

— Так вот, сейчас ты через него залезешь на чердак, прикроешь крышку люка за собой и будешь сидеть там тихо, до тех пор пока я тебя не позову, понял?

Сашок недоуменно посмотрел на меня, но ответил:

— Да…

— Тихо, как мышка, понял? И чтобы там внизу ни случилось, твое дело только слушать, запоминать и молчать. И если я тебя все-таки не позову, ты выйдешь оттуда только тогда, когда все разъедутся. Выйдешь и позвонишь по этому номеру. — Я протянул ему бумажку с номером телефона. Это был домашний телефон Лиз, которая сегодня отправилась в гости, и дома у нее целый день никого не будет, зато автоответчик у нее включен постоянно. — Расскажешь обо всем, что ты тут услышал. Ты все понял?

— Понял…

— Если никто не снимет трубку, надиктуешь на автоответчик.

Вообще-то, я затевал дело, которое при определенном повороте могло стать довольно опасным, и привлекать к нему такого пацана, как Сашок, было совершенно нежелательно и даже безответственно, но выбора у меня не было — кто-то, на всякий случай, и с моей стороны должен был слышать и знать о наших переговорах.

— Ну если все ясно, тогда лезь на чердак…

Сашок ушел, а я закурил и стал прохаживаться вдоль ворот, дожидаясь, может быть, званных, но очень нежелательных гостей. Конечно, их можно было дожидаться не на сыром ветру, который нес мелкую снежную пыль и хлестал ею по лицу, а в каптерке, возле старенького Пашиного телевизора, но мне хотелось сразу увидеть состав «делегации», чтобы ясно знать, что я имею против себя и на что могу рассчитывать.

Минут через пять прибыли две «девятки», — вишневая и белая, — застыли друг от друга у тротуара метрах в двадцати, причем так, что въездные ворота автосервиса оказались как раз между ними.

Я сначала не обратил на них внимания — мало ли машин паркуются у тротуаров в центре города? — но из «девяток» никто не выходил, хотя время шло, и какой им смысл был стоять просто так?

Прошло еще минут десять, я нервно скурил еще одну сигарету и, уже основательно замерзнув, подумывал уйти в каптерку и, посидев там еще десяток минут, с облегчением признать переговоры несостоявшимися и уехать домой, как из-за поворота выкатил широкий и черный шестисотый «Мерседес», он уверенно одолел небольшой подъем и вдруг уперся носом в закрытые ворота Пашиного автосервиса, в след ему приткнулся большой белый «BMW».

Тотчас же стали открываться дверцы обоих «девяток» и «бэшки», и возле них появились какие-то крепкие молодые парни в кожаных куртках и шапках-пидорках. Они замерли подле своих машин, наверное, дожидаясь дальнейших приказаний.

Я, видимо, несколько отвлекся этими парнями, и, обернувшись, увидел, что позади «BMW» уже стоит машина Седликова, а сам  он и его «адъютант» Михайлушкин уже спешат к черному лимузину.

«Ну вот, прибыли в полном составе и это переговоры один на один. Кажется, разыгрывается целый спектакль церемониальности и важности, наверное, меня хотят этим сразить», — я со злостью выплюнул недокуренную сигарету и тоже направился к «Мерседесу».

Из передней двери лимузина выскочил какой-то лоб неизвестной национальности и почтительно открыл заднюю дверь. Из нее чинно выбрался сам Кулиев — важный и в меру толстый, скорее, породистый, в черном длинном пальто — и, не обращая на меня внимания, поздоровался за руки с ментами. Можно было только гадать, почему он в прошлый раз приехал вдвоем с Седликовым и на его машине. Или сейчас он чего-то боялся? Или охрана стояла за воротами? Все может быть…

Они о чем-то коротко переговорили, и Седликов указал рукой на меня…

 

3.

Это был важный тип. По меньшей мере, на вид. Я не знаю, как Жбан его не разглядел, а может, и вид у него тогда был совсем не таким, как сегодня, но сейчас все в нем и вокруг него говорило мне, что за ним сила, связи и деньги, что ему стоит лишь плюнуть и я вместе со своими друзьями в одну секунду буду раздавлен этим плевком и превращен в грязь. И даже злопакостный мент Седликов, который считал себя гораздо выше нас с Пашей по положению в современном обществе, на виду у всех был перед ним подобострастен и услужлив.

Кулиев молча протянул мне пухлую, с волосатыми пальцами-сардельками руку, и было непонятно — то ли для рукопожатия, то ли для поцелуя.

Думая о том, что Кулиев все-таки еще не добрался до такого хамства, чтобы протягивать руку для поцелуя, я слегка прикоснулся к его пальцам и тут же спрятал свою руку за спину.

— Пойдем, — сказал Кулиев, но почему-то не мне, а Седликову, и вслед за телохранителем направился к металлической калитке входных ворот. И тут я понял, кто на самом деле выставил на продажу Кулиеву Пашину авторемонтную мастерскую.

— Ты один? — на ходу наклонившись к моему уху, на всякий случай осведомился Седликов.

— Один, не ссы! — со злостью ответил я, и мне от нервного напряжения очень захотелось просто и откровенно заржать.

Во дворе Кулиев остановился и посмотрел по сторонам. Люди, прибывшие с ним, зашныряли по двору, потребовали ключи от боксов. Я отдал ключи, и они скрылись за их железными воротами. Наверное, они были каким-то экспертами или советниками Кулиева.

— Полномочия имээшь? — спросил у меня Кулиев, пока эксперты обшаривали боксы.

— Имею, — ответил я.

— Да, все, как договаривались, Рустам Ибрагимович, — зачастил Седликов, — я…

— Харашо, — перебил его Кулиев и отвернулся.

Вернулись его люди, и он отошел от нас. Став в кружок, они о чем-то коротко переговорили, потом один из них, такой худой, что его средний мужской рост казался неимоверной длины, крикнул:

— Рустам Ибрагимович желает пройти в офис.

— Пожалуйста, — сказал я и широким жестом руки показал на дверь каптерки.

Кулиев неспешным шагом направился к двери каптерки, за ним, как привязанный, осторожными шагами, точно боясь нечаянно обогнать шефа, двинулся худой, следом засеменил низкорослый Седликов, и уже замкнул это шествие я.

У двери Кулиев остановился и, резко повернувшись, бросил Седликову:

— Погуляй…

И тот застыл на месте.

Я открыл дверь и показал рукой на вход.

— Прошу.

Вообще, я торчал от удивления. Что происходило? Спектакль или реальная жизнь? Куда смотрел Жбан? Ну губернатор приехал — ёлкин тузик! — президент или какой-то арабский шейх! А может, все-таки и не сам Кулиев тогда приезжал, а этот худосочно согбенный холуй? Хрен его знает, что творится.

— Это мой адвокат, — сказал Кулиев, когда мы вошли, и кивнул в сторону худого. — Он будет присутствовать при переговорах.

И стал искать глазами куда сесть.

Я поставил стул на середину комнаты, и он уселся.

«Интересно, что со мною будет, если переговоры для них закончатся безрезультатно? — подумал я, устраиваясь на топчане. — Скорее всего обещаниями больших неприятностей. Это, конечно, если я не буду хамить и не скажу им все, что о них думаю… А если буду?..».

Адвокат остался стоять у двери.

— Говори, — разрешил ему Кулиев и сложил руки на животе.

— Заслуженный юрист России Маргулис, личный адвокат господина Кулиева, — согласно правилам хорошего тона представился худой. — Рустам Ибрагимович поручил мне вести с вами переговоры.

— Очень приятно, — очень вежливо, но без особого восторга ответил я. — Надеюсь, мы проведем их на высоком уровне.

Заслуженный юрист удовлетворенно кивнул головой, но, кажется совершенно не принял моего намека на иронию

— Скажите, ваш товарищ — фамилия его Жибанов — уже дал согласие на продажу принадлежащей ему авторемонтной мастерской господину Кулиеву? — тусклым и каким-то скрипучим голосом продолжил он.

— В принципе да, все будет зависеть от цены, которую вы можете предложить, — ответил я как можно непринужденнее и даже небрежно.

— Господин Кулиев уже предлагал вашему другу Павлу Жибанову сумму оплаты за покупку авторемонтной мастерскую в размере двадцати миллионов, — сказал адвокат Маргулис. — Я уполномочен заявить, что предложенная сумма, несмотря на некоторые естественные затруднения, моим поручителем не изменена.

Я посмотрел на Кулиева. Тот сидел, сложив руки на животе и важно сопел. На пальцах его повисли тяжелые четки. Я прикинул на нем чалму, халат, а под задницу ему, вместо стула, засунул ковер, обложил со спины круглыми подушками. Хан! Отличный бы получился хан…

— Баксов? — ехидно спросил я.

— Что баксов? — не понял Маргулис.

— Я спрашиваю: двадцать миллионов баксов?

Маргулис посмотрел на меня, как на законченного идиота. Он помолчал несколько секунд и сказал недовольно, но спокойно:

— Рублей… Двадцать миллионов рублей!

— Один только подъемник стоит десять миллионов, а у Паши их четыре, — сказал я.

— У нас рыночная экономика, — адвокат сказал это таким тоном и так категорично, точно я только что свалился с Луны и ничего о переменах в России не знал, — и вам дают реальную рыночную стоимость товара, в данном случае, станции автосервиса, а рыночная стоимость, как известно, не всегда совпадает с суммой затрат на создание товара, а диктуется лишь спросом на товар.

«Во Карла Марла нашелся!, — втолковывает мне основы принципов товарно-денежных отношений. Как будто на нашем рынке они имеют какое-то значение…».

— Мне лекция по рыночной экономике не нужна, имею высшее образование и думаю, что в этом кое-что понимаю, — недовольно сказал я. — И рыночный спрос здесь ни при чем, мы не изъявляли желания продавать автосервис, на рынок его не выставляли, тем более, вам не предлагали его купить.

— Когда более богатые люди имеют намерение купить чью-то собственность, более бедным приходится им уступать. Это тоже закон экономически свободного общества. Но вам никто не даст другой цены, — с затаенной угрозой в голосе сказал адвокат.

Я понимал, что теперь уже Жбану вообще никто не даст никакой цены, но пытался хоть что-то выторговать.

— Я должен посоветоваться с Жибановым, — сказал я.

Адвокат раскрыл было рот, но тут Кулиев поднялся со стула, и тот примолк.

— Говорышь с друг, — сказал Кулиев, накручивая на палец четки, — окончателно говорышь. Через два ден Маргулис будет тут…

И он направился к выходу. Маргулис четвертинкой тени хозяина скользнул следом.

Провожать их я не пошел. А зачем, когда все и так ясно?

Кавалькада машин растворилась на улицах города, и я крикнул:

— Эй, Сашок, слезай. На этот раз пронесло…

 

4.

Вечером того же дня на улице у своего дома я встречаю Толика.

Мы не видимся с ним уже с полгода, а не контачим — года полтора, — он по возможности избегает встреч со мной и с Пашей, а перед пацанами старается выглядеть обиженным нами...

Я выхожу из дома за сигаретами и уже в метрах двадцати от собственного подъезда вижу широко расставленные, приготовленные для объятий, длинные мосластые руки в потрепанных рукавах старой кожаной куртки.

— Шурин, ты!? Сколько лет, сколько зим? — удивленное лицо Толика широко улыбается и он быстро идет  мне навстречу.

Я сразу вижу, Толик поддатый и хорошо поддатый, и еще я вижу, что за время нашей немой контры Толик сильно изменился и не в лучшую сторону…

— Привет, корифан! — говорю я, и мы обнимаемся.

Декабрь сеет на улицу и дома мелким сухим, но редким снежком, который легкий ветерок тут же сдувает в подворотни, под заборы и бордюры тротуаров и вокруг все ненормально: вроде бы зима, и снег идет, но пусто, серо и неуютно, да и холод от ветра собачий…

— Слышь, идем вмажем, здесь кафешка рядом вполне приличная, — повиснув на мне, сразу настойчиво предлагает Толик. — Отметим встречу. Я угощаю…

Ну что ж? Встретились старые друзья. Отметить, так отметить…

В конце квартала действительно крытая веранда кафе «Черный кот». Почти каждый день я пробегаю мимо него, но вот зайти, мне как-то не приходит в голову, я считаю его за рядовую пивнушку — все уличные стекла веранды заклеены рекламой плохого, но «правильного» пива «Бочкарев». Но раз Толик считает это кафе приличным, то и мне придется считать его таковым, хочу я этого или не хочу. Но слышать такое от Толика мне непривычно и слегка удивительно, — он всегда любил действительно шикарные кабаки и развлекаловки высшего класса. Но жизнь меняется и наши вкусы в ней меняются соответственно.

Заходим. Кафешка и вправду ничего, только воздух в ней стойко пропитан запахом табачного дыма и кислого пива, черные, видимо, в цвет кота над входом, пластиковые столы и стулья, такая же барная стойка в глубине зала, в углу под потолком мерцает голубым светом цветной телевизор — видимо, крутят кассету: на экране Мишка Джексон почти беззвучно машет бриллиантовой перчаткой. Верандой кафе не заканчивается — две, примыкающие к ней квартиры первого этажа, переделаны под зал и подсобные помещения кафе.

В общем, неплохо даже потому, что людей в этот час в кафе никого, только трое пьяных мужиков за столиком в углу громко что-то выясняют между собой.

Садимся за столик ближе к стойке. Появляется девица в белоснежной кофточке под иссиня-черной жилеткой, которая сливается в полумраке кафе с такой же черной узкой и короткой юбкой поверх тоже черных колготок. В руках у нее уже приготовлены блокнот и простая шариковая ручка.

— Могу предложить,.. — начинает она, но Толик широким жестом, по которому его всегда и везде можно было узнать и который сохранился еще в нем несмотря ни на что, остановил ее.

— Не надо, голуба, — по-барски говорит он, — нам всего-то по сотке водки и по большому стакану пива. Мы спешим.

Девушка пожимает плечами, прячет блокнот в карман жилетки и собирается уходить.

— Подождите, пиво только не «Бочкарев», лучше «Дон», «пятерку», — говорю я. Пить водку и закусывать ее голым пивом, это что-то и делать так можно с единственной целью: побыстрее нажраться. Это не совсем по мне. — Еще что-нибудь закусить. Какой-нибудь колбаски, рыбы и по салату на ваш вкус…

Девушка кивает и уходит. Толик смотрит на меня тревожно, потом говорит:

— Извини, Шурин, но бабок у меня в обрез. Может, не хватить…

— Ничего, я за… доплачу. — «Заплачу» говорить нельзя, Толик может серьезно обидеться.

Толик по-настоящему нищий духом. И, наверное, всегда был таким. Потому всегда и везде старается выглядеть богатым и преуспевающим. Он и работает только для того, чтобы выглядеть богатым. Не «быть», а именно «выглядеть». Для того, чтобы «быть», у него не хватает ни ума, ни терпения. Он не способен долго и настойчиво работать и как-то накапливать свое достояние. Понятия «богатый» и «скупой» для Толика несовместимы, для него главное блеснуть своим богатством перед людьми. Чуть только у него появляются деньги, он тут же просаживает их, демонстрируя свое богатство перед всякими шмарами и подвизающимися «на чужих хлебах» сомнительными корешками-халявщиками. И деньги тут же испаряются. Толик влезает в долги, мучительно отдает их, переживает, но как только деньги появляются снова, все повторяется опять. Но такой уж он есть по натуре — не замечать своего устойчивого падения вниз, его главный принцип, а то, что он упал и очень сильно, уже видно с первого взгляда. Хотя все мы сейчас устойчиво падаем вниз по разным причинам, которые не имеют между собой качественного различия, — главная причина у нас у всех одна: мы во время не разучили правил игры нашей новой жизни и попытались играть по старым правилам, которые нас сначала подняли, тем самым сильно обманув. Потому мы очень скоро начали стабильно проигрывать.

Но Толику трудно сказать мне, что денег у него всего на пару соток водки, которую можно было купить в дешевой лавке, а не в кафе. Толику кафе просто необходимо.

Подходит официантка, на подносе у нее маленький графинчик с водкой, высокие стаканы с пивом, расставляет все на столе. Толик поспешно и как-то жадно хватает графинчик, и я с удивлением замечаю, что рука его трясется. Он быстро наполняет рюмки.

— Ну за встречу! — говорит он и, не чокаясь, опрокидывает рюмку в рот, потом делает из стакана два больших глотка пива. Я с трудом узнаю Толика: для него всегда главным был процесс, а не сама выпивка. Да, многое переменилось в нашей жизни…

— За встречу, — повторяю я, и тоже пью. На вкус водка холодная, не очень горькая и салатом ее все же приятнее закусывать, чем пивом…

— Ну как жизнь? — Толик достает сигареты, жадно закуривает. Сигареты дешевые, раньше таких Толик не курил.

— Нормально, — отвечаю я, цепляя вилкой кусочек селедки. Хорошее слово в русском языке «нормально». В любом случае у каждого человека все может быть нормально. Смотря только что принимать за норму. Не конкретное слово, но удобное. Оно позволяет, не отвечая ничего,  дать ответ на любой вопрос, — особенно тогда, когда отвечать совсем не хочется.

— А бизнес как, процветает? — Толик точно попадает в самую болевую точку.

— И бизнес нормально, сплошные неприятности, — я пытаюсь перевести все в шутку.

— Что так? — настораживается Толик.

— Ничего, все нормально, — отмазываюсь я от вопроса. — Давай еще выпьем.

Толик с сожалением смотрит на пустой графинчик и молчит. Я зову девушку.

— Бутылку водки, пожалуйста…

— В бутылках не подаем, — отвечает она.

— Тогда ноль пять в графине…

Девушка кивает и уходит.

— А Жбан как там поживает? — спрашивает Толик.

Я смотрю на него и не знаю, что сказать. Вроде бы и надо сказать, как другу, но вроде бы и не надо, как другу бывшему. Потому говорю:

— Жбан ничего, — и тут же спрашиваю:

— Ты сам-то как? Чем промышляешь?

Толик молчит, докуривая сигарету. Приходит официантка, приносит большой графинчик, и он разливает водку. Я понимаю, — он мучается теми же самыми сомнениями и проблемы его извечные.

— Да вот, бухаю, — опрокинув рюмку в рот и снова запив водку пивом, говорит Толик, и я понимаю, что не ошибся, когда увидел как его руки держат графинчик с водкой. — Работы подходящей совсем нет, только на бухло и попадает.

— Что, совсем ничего?

— Да есть какое-то фуфло. Потей, потей, а бабок — с гулькин нос. Меня такое не волнует, мне надо, чтобы день посуетился, на карман лимон упал и можно культурно отдохнуть.

— Ты закусывай, совсем окосеешь, — говорю я, понимая, что ему до полного отпада уже немного.

— А-а, — машет рукой Толик, — один хер…

Но все-таки берет рукою с тарелки кружочек колбасы и кладет в рот.

— Ты не думай, я не алкаш, просто принимаю допинг — от такой жизни иначе не выходит. — Толик снова наполняет рюмки. — Я по соточке, по соточке для поднятия тонуса и больше бутылки в день принимаю редко. Знаешь, как в той детской песенке про Винни-пуха поется: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро, то тут — сто грамм, то там — сто грамм, на то оно и утро».

Толик долго, с каким-то надрывом и совсем не весело смеется, потом выпивает водку и снова закуривает. Я смотрю на него и молчу. Подломила его житуха, поймав на самых честолюбивых надеждах, и у него теперь, конечно, проблемы, они другие, но все равно сродни нашим.

— Я не понимаю запойных, — продолжает Толик. — Неделю пить беспробудно, потом неделю болеть и месяц зарекаться, а потом снова пить — это не по мне. Лучше понемногу, соточками, — тогда это просто элементарный допинг.

— Но ты же пьешь каждый день и, наверняка, — целый день, — пытаюсь возразить я.

— Точно, — Толик смотрит на меня с искренним непониманием.

— Так чем же твой метод отличается от запойного?

Толик сначала смеется, потом говорит мне доверительно:

— Понимаешь, я же практически никогда не бываю пьяным!

— А-а, — понимающе соглашаюсь я. Говорить о том, что он в таком случае «практически никогда не бывает трезвым», я считаю бесполезным.

Мы наливаем еще по рюмке. Графинчик быстро пустеет, а заказывать новый мне уже не хочется. Ну, как говорится, будем смотреть по обстоятельствам.

— Слышал я, кузова ты больше не таскаешь? — уже пьяно спрашивает Толик.

— Временно не таскаю, — нажимая на слово «временно», отвечаю я, но Толик, кажется, совершенно не замечает моего нажима.

— Что, проблемы? — участливо спрашивает он, но мне в его голосе слышится нехорошее любопытство.

Мужики за столиком в углу громко кричат, слышится мат и угрозы. Мы оборачиваемся на их гвалт, и потому вопрос как бы виснет в воздухе. В зале моментально появляется верзила в черном пиджаке, у него кулаки похожи на кувалды, он что-то говорит мужикам, и за столиком становится тихо.

Толик совсем пьян. Я чувствую себя тоже не очень трезвым. Мы наливаем по последней рюмке. Толик держит ее в руке, я — тоже, мы никак не решимся выпить водку, точно эта процедура послужит сигналом к немедленному расставанию.

Но Толику теперь пьяными мозгами трудно сдерживать злорадное любопытство.

— Слышь, — настойчиво продолжает он, — у Жбана, говорят, неприятности с ментами?

— С чего ты взял?

— Пацаны трепались…

— Да нет, вроде, — не слишком уверенно отвечаю я.

— Да ладно тебе, — удовлетворенно говорит Толик, — дыма без огня не бывает. — И вдруг пьяные его глаза загораются злобой. — Так ему, козлу, и надо!

— Чего ты так на Пашу? — Я еще не оцениваю его выплеска.

— Понимаешь, Шурин, душа горит! — Толик бьет себя по груди свободной рукой, точно хочет потушить душу. — Проезжаю или прохожу мимо его бляцкого сервиса, смотреть не могу: все крутится, работяги суетятся, машины подъезжают, уезжают, все время боксы новые строит, сука. Скажи, Шурин, почему ему так, а мне — на хозяина за три копейки потеть, как последней борзой?

Из глаза у него катится пьяная слеза. Что ему сказать? Все равно ничего не поймет.

— Хай у соседа корова сдохнет! — говорю я.

— Зачем? — непонимающе смотрит на меня Толик.

— А на хрена она ему, если у тебя такой нет? Допивай водку, — говорю я, — уходим.

Одним глотком я осушаю свою рюмку и громко кричу:

— Девушка, пожалуйста, счет…

 

Глава двадцать первая

ЮРИСТ МАРГУЛИС

 

1.

В какую сторону идти? Вправо или влево? Он решил идти вправо — в тот ход, которым он нашел первым. Ход сохранял направление его движения через лес по поверхности земли и это позволяло надеяться, что выход из тоннеля, который где-то все равно должен быть, окажется недалеко от заброшенного в лесу дома.

Двигаться в полной темноте было трудно и даже опасно, и он решил сделать что-то наподобие факела, чтобы хоть как-то освещать себе дорогу. Он нашел на полу ямы несколько сухих веток, сложил их пучком, потом разделся, снял майку, оторвал от нее большой кусок ткани, обернул ею пучок веток, подложив во внутрь немного сухих листьев, собранных с пола, и крепко стянул края тряпки на пучке веток. Получился довольно толстый, древесно-тряпочный веник, который должен был служить ему светильником.

Он достал зажигалку и ее пламенем медленно поджег край тряпки, огонек смрадно завонял, но побежал по ткани, разгораясь и набирая силу — его рост означал, что пора идти, и надо спешить.

Он встал, подобрал винтовку и решительно шагнул в темноту.

Огонь разгорался все больше и теперь довольно хорошо освещал тоннель. Пол его был ровный, песчаный и мягкий, шел он почти не нагибаясь — высота свода позволяла двигаться уверенно, но от стены до стены можно было достать вытянутыми в разные стороны руками. Он направил свет на стену, она ровно и отвесно была вырезана в природном ракушечнике и потому практически не осыпалась. «Сколько же лет этой стене? Наверное, лет сто, не меньше», — зачем-то подумал он и усмехнулся. Такие вещи все еще могли его интересовать.

Чтобы как-то определить расстояние, он начал считать шаги — на каждый шаг правой он отсчитывал очередную единицу и так двигался по тоннелю. Он не знал, зачем ему это и что оно ему даст, но шаги считал, будто это могло приблизить выход из подземелья.

Факел разгорался, он держал его перед собой вертикально — низкий свод не позволял нести его над головой, — но все равно огонь быстро покрывал поверхность пучка веток, обещая очень быстро сожрать его полностью.

Через триста парных шагов он выбросил факел — от верхушки его уже ничего не осталось, а внизу огонь жег руку. Маленький костерок быстро догорел на песчаном полу тоннеля, помигал, помигал и погас, и человек очутился в кромешной темноте. Дальше можно было двигаться только на ощупь.

Продолжая отсчитывать шаги, он потихоньку пошел вперед, левой рукой постоянно ощупывая стену, правой держа выставленную вперед винтовку, чтобы не натолкнуться на какое-нибудь неожиданное препятствие. «Не дай Бог тоннель закончится глухой стеной, тогда хана мне, — снова невесело подумал он. — Назад я не дойду и лет через сто здесь найдут мой скелет…».

Но еще через сотню пар шагов впереди вдруг забрезжил неясный свет, и он придал ему сил, — человек зашагал быстрее и увереннее. Впереди был выход из тоннеля.

Свет становился все яснее и объемнее, скоро он уже слабо освещал своды, но когда человек добрался до него, он лишь обессилено опустился на пол и снова прислонился спиной к стене.

Свет проникал в тоннель через вентиляционное отверстие — точно такое же, через которое он сюда провалился, и первой у него в голове созрела мысль: а уж не по кругу ли он прогулялся, не замкнутое это кольцо, из которого нет выхода? Да и тоннель мог быть совсем не искусственного происхождения, его вполне могли проделать в рыхлом ракушечнике грунтовые воды.

Он почувствовал, что совершенно опустошен не только физически, но и морально.

Несколько минут он сидел не двигаясь. Потом достал предпоследнюю сигарету и закурил. Никотин слегка взбодрил и очистил мозги. Неожиданно голову его снова пронзила мысль. Следы! Если он тут ходил, то на рыхлом песке должны были остаться его следы. Но он не вскочил, не кинулся искать следы, а медленно докуривал сигарету — он просто боялся, что эта, поразившая его, мысль просто подтвердит все худшие предположения.

Наконец, он не спеша докурил сигарету, почему-то аккуратно затушил ее, медленно поднялся и стал осматривать пол ямы. И чем дольше и тщательнее он искал, тем легче и радостнее становилось у него на сердце. Следов не было и даже сухие ветки и прошлогодняя листва на полу выглядели нетронутыми. Это была всего лишь очередная вентиляционная шахта тоннеля. Она позволяла ему передохнуть и сделать новый факел.

Да, следов не было. Точнее, его следов. Но он нашел два следа больших звериных лап, похожих на следы медведя или даже льва. Их было всего два, следующие и предыдущие, наверняка были в темноте по обе стороны шахты — это говорило о том, что по тоннелю бегал зверь — очень быстро, гигантскими прыжками.

— Неужели по тоннелю шастают медведи? — с недоумением прошептал он. — Только откуда медведи в этом лесу?

Следы насторожили его, они таили в себе новую опасность, встречать которую пришлось бы в очень ограниченном пространстве и в почти полной темноте.

Но выбора у него не было, — нужно было идти дальше. И он начал собирать ветки для нового факела…

 

2.

Ровно через два дня Маргулис позвонил мне.

— Вопрос решен? — спросил он, не здороваясь.

— Да, — так же неприветливо ответил я.

— Где встречаемся?

— Где угодно... —ответил я и подумал, что поступил опрометчиво, но отступать уже было поздно.

— Кафе «Каскад» на проспекте Космонавтов знаешь? — спросил Заслуженный юрист России.

— Знаю…

— Тогда жду тебя там ровно в двенадцать дня, — сказал Маргулис и положил трубку.

Я посмотрел на часы. Они показывали начало десятого. Почти три часа времени еще и можно не торопиться. Но вот обдумать свои действия надо...

Вопрос-то был решен. На следующий день, после посещения автосервиса Кулиевым, я встретился с Пашей, причем, на этот раз Седликов организовал свидание мгновенно.

Сначала Жбан уперся.

— Лучше буду сидеть, — мрачно сказал он, уставившись в какую-то точку на давно некрашеной стене.

— Паш, — сказал я мягко, но настойчиво, — мастерскую эта падла все равно заберет. Ты думаешь, он от себя действует? Кто бы ему за просто так половину всего городского бензина отдал? За ним стоит кто-то очень большой. Они сейчас подминают все под себя. Лучше, хоть какие-то деньги, но получить, чем иметь срок за бесплатно…

Паша долго молчал, потом произнес со злым упрямством:

— Скажи ему: двадцать пять лимонов и ни копейки меньше. И моя свобода в придачу…

— Хорошо, Паш, я попробую, — сказал я.

Мы не успели толком поговорить о других наших делах, как Жбана увели. Я поехал домой ждать встречи с Маргулисом…

Кафе «Каскад» я знал очень хорошо. Оно было из разряда очень приличных. Несколько раз здесь мы что-то отмечали, но, кажется, все время летом. Кафе имело большие открытые веранды, зал же был не слишком просторным, но зато к нему примыкали с десяток уединенных кабинетов. Кому это кафе принадлежало — об этом можно было только гадать и, наверняка, безуспешно.

— Вы Шурыгин Олег? — спросил меня метрдотель, высокий представительный мужчина в черном смокинге и с галстуком-бабочкой.

— Да…

— Вас ожидают. Я провожу…

Маргулис уже сидел в одном из кабинетов. Он встал и протянул мне руку.

Стол был накрыт на двух человек. Кофе, какое-то печенье или пирожные, бутылка белого сухого вина «Совиньон».

 «Не густо на двадцать пять миллионов», — молча усмехнулся я, пожимая длинную узкую ладонь юриста.

— Присаживайтесь. — Маргулис показал рукой на стул. — Мы можем сразу приступить к делу?

— Да, — ответил я, устраиваясь за столиком. — Двадцать пять миллионов.

— Что? — не понял юрист.

— Хозяин мастерской согласен продать ее только за двадцать пять миллионов и ни копейкой меньше, — повторил я слова Паши. — Кроме того, вы должны гарантировать, что его выпустят на свободу и насовсем прекратят дело.

— Но я уже составил договор купли-продажи, — делая мученическое лицо, возразил Маргулис.

— Других полномочий я не имею! — твердо сказал я. — Разрешите закурить?

Маргулис кивнул и достал из кармана сотовый телефон.

— Алло, — сказал он кому-то в трубку, — он просит двадцать пять.

Некоторое время он слушал, видимо, указания, потом сказал: «Хорошо, все понял» и спрятал телефон.

— Рустам Ибрагимович согласен на двадцать пять миллионов, — сказал Маргулис, доставая из-под стола сумку с ноутбуком. — Сейчас мы быстро переделаем договор, а потом вы подпишите его у вашего друга.

— А почему бы вам самим не подписать договор с ним?

— Вы же понимаете, мы не можем ехать с договорами в такую организацию, как милиция. Поэтому, придется вам…

Вот тут бы мне и насторожиться, а я, идиот, как всегда поверил, и лишь только напомнил:

— А гарантии его свободы?

— Гарантии, согласитесь, мы не можем записать в договор, поэтому они могут быть только словесными, — ответил Маргулис, настраивая компьютер. — Рустам Ибрагимович человек слова и еще никогда никого не обманывал, это не в его правилах.

В общем, через двадцать минут я забрал состряпанный Маргулисом договор сильного со слабым, который скорее был похож на приговор, но пить с ним вино и кофе не стал, — почему-то противно было.

Расстались мы, пообещав друг другу сегодня же вечером созвониться и завершить дело. Правда, Маргулис заставил меня принять задаток — десять миллионов рублей…

 

3.

Дальше все было совсем просто.

Маргулис быстро оформил необходимые бумаги, я свозил их Паше на подпись, после чего Заслуженный юрист России в том же кафе «Каскад» вручил мне недостающие пятнадцать миллионов рублей, и авторемонтная мастерская перешла в полное владение бизнесмена Кулиева, где Жбан, согласно нашим договоренностям, оставался наемным директором.

— Почему не сам Жибанов? — принимая деньги и предчувствуя что-то нехорошее, спросил я у Маргулиса.

— Вопрос о его освобождении решается, — туманно ответил тот, торопливо пряча бумаги в свой вместительный кейс. — Но это не так быстро, как хотелось бы, а мы не можем ждать.

— Что такое серьезное преступление он совершил? — наливаясь злостью спросил я. — Взорвал военную базу или жилой дом, а может, пытался устроить государственный переворот!?

— Причина не в том, ка-ко-е преступление он совершил, — нажимая на слово «какое», спокойно сказал Маргулис, — а в том, на сколько далеко его дело зашло. Бывает, человек украл буханку хлеба, но его уже невозможно выручить.

— Конечно, — злорадно сказал я, — за буханку хлеба невозможно выручить, потому что взять с такого вора нечего. И к тому же, чем тогда менты будут закрывать свою отчетность по раскрытым преступлениям?

Он посмотрел на меня, как на недоумка, и я тут же почувствовал себя недоумком сам. Действительно, с кем я развел дискуссию? Кого вызываю на откровенность? «Сытый голодного не разумеет»…

— Ждите, — сухо сказал Маргулис. — Делом Жибанова занимаются. До свидания…

Он поджал тонкие губы и ушел к своей машине, не оборачиваясь, а я остался сидеть за столиком кафе с чужими миллионами в полиэтиленовой сумке, совершенно не соответствующими стоимости товара.

Я уже был почти уверен, что эти миллионы на самом деле скоро станут совсем чужими, — не для меня, для Паши Жбана, — Седликов своего куска не упустит.

И хотя я приехал сюда на машине, назло всем я заказал двести грамм коньяку. Миллионер, хотя и временный, хотя и липовый, вполне может это себе позволить.

Самое неприятное для мужчины и, наверное, самое страшное, — это его бессилие. Бессилие перед обстоятельствами, перед властью, перед женщиной, перед жизнью, наконец. Но бессилие не всегда случайно, оно еще и создается искусственно. Теми людьми, которые хотят его от мужчины, которым постоянно и всего мало, и они хотят подмять его под себя, используя для этого все средства унижения. А что же тогда делать нормальному мужику?

Двести грамм коньяку да две-три сигареты к ним требуют не так уж много времени. Я допил коньяк, расплатился с официантом и вышел на улицу. Над городом висела мерзкая погода гнилой декабрьской зимы: сыпал густой мокрый снег и тут же таял, покрывая дороги и тротуары полужидкой холодной кашей, пропитывая улицы промозглой стылой сыростью, которую подхватывал и кружил, кружил, пеленая этой сыростью прохожих, забивая им рты и глаза, порывистый, ненасытный в своих злобных утехах зимний ветер. Я посмотрел на согнувшихся на ветру людей и почувствовал, что меня также обмотали и закружили, свалившиеся на меня проблемы, что в душе у меня теперь такие же мерзкая сырость и леденящий холод.

Я прикурил сигарету, постоял немного под навесом кафе, и, как будто осознав неизбежность выхода из укрытия в ненастье, шагнул под мокрый снег к машине.

Машина из вишневой превратилась в белую, стекла, крыша, капот, багажник, — все было основательно залеплено снегом, но счищать эту мокрую сырую кашу мне не хотелось и потому, сев в на водительское сиденье, я запустил двигатель и включил отопитель.

Если удастся, пусть все очистится само собой…

 

4.

Мы снова сидим в Пашиной каптерке и перед нами традиционная бутылка «Гжелки». Мы отмечаем Пашино возвращение из цепких лап капитана Седликова, но за столом у нас совсем не весело.

То, что мы сидим в Пашиной каптерке, я по привычке оговорился: каптерка теперь, как и все остальное здесь, принадлежит бизнесмену Кулиеву. Но тем не менее, это теперь как бы кабинет нового директора стации автотехобслуживания, хотя все в нем нам знакомо и привычно.

Паша после почти полного стакана водки смотрит на меня набыченно и зло. Я молчу, чувствуя себя виноватым.

— Зачем ты это сделал? — уже, наверное, в пятый раз спрашивает Паша и, наверное в пятый раз я пытаюсь ему объяснить «зачем я это сделал».

— Паш, — говорю я, как можно миролюбивее, — ну сам подумай, что мне оставалось делать? Этот «Заслуженный юрист» обещал и ничего не сделал, козел.

— Ну и хрен с ним! — с пьяным упрямством повторяет Жбан. — Не сделал, значит, не сделал. Пусть бы все оставалось, как было.

Он берет бутылку и снова разливает водку, вытряхивая из посуды последние капли.

— Паш, не стоит молодые годы парить на нарах из-за каких-то двух десятков лимонов. — Я принимаю от него стакан, но не пью, жду его реакции на свои слова.

Паша одним глотком допивает водку, рукавом вытирает губы и вдруг почти трезво говорит:

— Ты совсем простой, Шурин? Не в лимонах дело, не в нарах и даже не в этой гавняной мастерской. Тут принцип есть, — люди мы или не люди? Почему кругом орут: демократия, свобода, права человека, а седликовы, кулиевы, как варганили свои поганые дела, так и варганят, как душили нас, так и душат. Они даже просто вкалывать до седьмого пота нам не дают, все, чтобы ты не сделал, тут же прибирают к своим клешнястым грабаркам. И все государственные рычаги к их услугам. А мы тогда кто? Только ходить на участок и бросать бюллетени в ящик, да? Подскажи, как мы с тобой можем отстоять вот эти самые свои права человека, о которых трубят на всех углах? Почему в обществе, которое якобы строит правовое государство, одним можно все, а другим нельзя ничего?

Я молча выпил водку. Сказать Паше мне нечего.

— А-а, не знаешь, — даже обрадовался Паша. — Не знаешь, а умничаешь! А я вот знаю… Слушай, давай еще бутылку…

— Нет больше…

— Есть, у Жбана всегда есть для хороших людей...

Он встает, просовывает руку за шкаф и достает оттуда запыленную бутылку «Гжелки», быстро отвинчивает пробку и льет водку в стаканы.

— Паш, может хватить бухать? — пытаюсь остановить водочную струю я.

— Нет, не хватит. Без нее я не доскажу тебе того, что знаю…

Он ставит бутылку на стол, берет свой наполовину налитый водкой стакан и говорит торжественно, точно тост:

— Потому что все, что они нам тулят с телевизоров о демократии и прочем, сплошная голая туфта, а строят они не правовое государство, а чисто феодальное, секешь? Это в феодальном государстве феодал делает со своим вассалом все, что хочет, по законам своей башки, силы и связей, которые всегда не вяжутся с общими законами для граждан, по-нашему, по современному: с уголовным и гражданским кодексами. Это ему, феодалу, можно все, а вассалу ничего. Это только в феодальном государстве нормально есть места для кормления разных князей и чинов, то есть — чиновников. А ты мне — горбатого к стенке…

Паша снова усаживается за стол, достает из пачки сигарету, прикуривает. Глаза его красные, губы до синевы сжимают сигарету, а руки дрожат. Пьянка пьянкой, а расходился не на шутку. Но я знаю Жбана. Проспится и весь гонор пройдет. Я уверен, что поступил правильно, отдав за Пашину свободу эти двадцать лимонов.

— Но чтобы они не делали, как бы не гребли, все равно они тупые, как сибирские валенки, — окутав себя облаком табачного дыма, продолжает Жбан. — Я хочу выпить за их тупость. За их жадность. Потому что, если бы они не были тупыми и жадными, они не выпустили бы меня оттуда не только за двадцать лимонов, даже за сто или двести. И знаешь, почему? — Паша понижает голос, говорит шепотом:

— Потому что нельзя было меня оттуда выпускать…

Я смотрю на него и молчу. Он быстро выпивает водку и тоже смотрит на меня.

— Не понял? — спрашивает он удивленно. — Тогда объясняю специально для тех, кто сам не в состоянии дотумкать до истины. Как раз в феодальном государстве человек, который лишен всех прав, но имеет честь и достоинство, может сам создать себе единственное право — право отомстить. Потому что я, для того, чтобы почувствовать себя человеком с этими самыми свободами и правами, мужчиной, который умеет за себя постоять и защитить свою правоту, буду мстить, мстить по полной катушке, чтобы эти бляди, уверенные, что им все можно, дрожали от страха и срали в штаны!. А они, тупорылые, меня выпустили! — Паша неожиданно громко и весело смеется.

— Паш, угомонись, — говорю я. — Тебе просто надо хорошенько выспаться…

— Вот сейчас высплюсь и начну мстить! — говорит Паша, и я вижу, что он совсем пьян.

Я помогаю ему улечься на топчан, потом убираю со стола и устраиваюсь сам на ночевку в каптерке, то есть, в директорском кабинете. Не хочется сейчас мне оставлять его одного…

 

Глава двадцать вторая

СМЕШЛИВЫЙ ЛЕЙТЕНАТ

 

1.

Факела опять хватило не надолго, и он снова оказался в кромешной темноте.

Он считал шаги и чувствовал, как с каждым очередным шагом что-то щемящее сдавливает грудь и ему становится труднее дышать. Скоро он догадался, что это не сердечная боль, — это накопившаяся физическая усталость, усиленная голодом и бессонной ночью наваливается на него, вызывая усталость моральную — он постепенно начинал утверждаться в еще неясной, пока подспудной мысли о том, что ему никогда отсюда не выбраться, и он в конце концов либо умрет от переутомления и голода, либо станет жертвой этих странных медведей, следы которых он обнаружил на полу тоннеля.

Через каждую сотню парных шагов он позволял себе отдохнуть — опускался на пол и подолгу сидел, прислонившись спиной к стене, ощущая ее холодную сырость и понимая, что каждый раз ему все труднее и труднее будет подняться. С большим напряжением он поднимался на ноги и шел дальше.

В конце третьей сотни пар шагов он сбился со счета и перестал считать. Он медленно брел дальше, думая лишь о том, выкурить ли ему две последние сигареты или нет. Наконец, не выдержав навязчивой мысли, присел на пол и закурил. Медленно и бережно, точно боясь потерять зря хоть молекулу табачного дыма, он выкурил сигарету, потом смежил веки и задремал.

Сколько времени проспал, он не знал. Проснулся резко, точно рядом прогремел взрыв, — не проснулся, скорее очнулся, сразу не поняв почему вокруг полная темнота. Потом пришел в себя, осветил зажигалкой циферблат часов. Секундная стрелка замерла около цифры четыре и не собиралась двигаться дальше, — видимо, вода все же попала вовнутрь часов и испортила батарейку.

Он хотел выбросить бесполезные часы, но передумал и тут почувствовал левой щекой легкое щекотливое прикосновение. Он напрягся, как бы изучая это новое ощущение и неожиданно понял, — щекочет его слабенький ветерок, который веет из того направления, куда он шел, и создает его сквозняк, — сквозняк этот вполне мог предполагать близость конца тоннеля.

Эта мысль приободрила его, сон, видимо, тоже по-своему подкрепил его, — он почувствовал ожившую в себе надежду и, хотя и слабый, но все-таки прилив сил. Он медленно поднялся и двинулся вперед.

Он шел минут пять и впереди мрак постепенно начал редеть и расступаться. Это еще добавило ему сил, и он прибавил шагу. Он чувствовал себя, точно ныряльщик, который слишком глубоко нырнул, и теперь возвращается наверх, видит перед собой уровень воды, но уже нет терпения от задержки дыхания, воздух из него весь вышел, грудь сдавливает до боли, он торопится, но никак, никак не может достичь поверхности воды. Он торопился, спешил из последних сил, тоннель становился все светлее и светлее, но не кончался.

И все-таки он дошел. Он не вышел из тоннеля, а выпал из него, точно бегун, в последнем прыжке старающийся достать грудью финишную ленту. Он увидел впереди светящуюся дыру, верх которой находился чуть выше пояса, плашмя нырнул в нее и вывалился наружу.

Здесь он упал лицом вниз в рыхлую смесь песка и глины и долго лежал так, тяжело дыша и боясь поднять лицо, чтобы не увидеть своей ошибки, и потихоньку приходил в себя…

Дыханье успокоилось, и он начал медленно поднимать голову. Взгляд скользнул по рыхлому склону какой-то ямы и уперся в кирпичную стену. Он перевернулся на спину и широко открыл глаза. Стена упиралась в небо, над ней свисал  неровный край какой-то, местами обломанной крыши, над которой светило высокое солнце. Он посмотрел на свои ноги, они все еще находились в дыре подземного коридора, он подтянул их под себя и сел, уже понимая, что находится в большой воронкообразной яме у старой кирпичной стены какого-то строения. По другую сторону ямы сразу же начинался  низкорослый, но густой кустарник, постепенно переходящий в лес.

Человек привычно подтянул к себе бесполезную теперь винтовку и напряженно прислушался. Чирикали какие-то птички, ветерок шелестел ветками кустарника, но никаких звуков, сопутствующих человеческой деятельности, он не услышал и потому немного расслабился.

Что-то знакомое было в этой кирпичной стене, но уловить это «знакомое» он никак не мог и потому все же решился осмотреть строение. На четвереньках он выбрался из ямы, встал во весь рост и медленно пошел через кустарник вдоль стены. Кустарник на самом деле был густым, но ниже его роста и густота его была какой-то странной, — он скоро понял, что идет по слабо намеченной, но довольно прямой тропе, протоптанной в кустарнике, но, если бы он опустился на четвереньки, пробираться сквозь него ему было бы совсем легко.

Стена оказалась длинной и двухэтажной, окна в ней находились высоко и заглянуть в них было невозможно, и потому он, продираясь сквозь кустарник, медленно брел вдоль нее, терпеливо дожидаясь, когда она все же кончится.

Возможно, он шел слишком медленно, потому что еле передвигал ноги, поэтому путь вдоль стены показался ему бесконечно длинным и долгим, но стена все-таки кончилась, и он подошел к углу здания.

Он с удивлением посмотрел на ненужную винтовку, но не выбросил ее, а осторожно, словно погибшего друга, который не раз спасал ему жизнь, положил в траву вдоль стены у самого фундамента здания и, на всякий случай посмотрел по сторонам, пытаясь запомнить место. Потом медленно достал из-за пояса пистолет, сжал его в ладони и только после этого выглянул из-за угла.

Выглянул и остолбенел…

 

2.

Пашино освобождение оказалось обыденно простым и, в общем, таким, каким оно и должно было быть.

Маргулис три дня морочил мне голову, все более раздраженно отвечая на мои звонки, настойчиво сообщал, что делом Жибанова занимаются и оно уже на выходе. Куда вел этот выход, Маргулис мне не объяснял, но я надеялся, что все-таки ведет он на Пашину свободу.

На четвертый день Маргулис вообще стал отключать свой мобильник, лишь только на его экране высвечивался номер моего телефона. Я попробовал позвонить с другого телефона, но снова пролетел — каким-то непостижимым образом или годами отработанным чутьем Маргулис тут же угадал меня и снова отключил мобильник. И тогда я понял — на мои проблемы ему плевать и звонить ему уже не зачем, никто свободой Жибанова не занимается, и нас с Пашей просто в очередной раз кинули, что очень принято в современных деловых кругах.

Нужно было искать другие пути, а они, как известно, одни и те же, и всегда покрыты деньгами. Гордость и презрение к подонкам человеческого общества качества хорошие, они присущи порядочным людям, но что такой «порядочный» должен делать, когда в беду попадает его лучший друг и другого выхода, как поступиться своими принципами, у него нет? И потому я вспомнил, что лейтенант-хохотун Михайлушкин, в общем-то, неплохой парень и позвонил ему.

— Женя? Михайлушкин? — спросил я, стараясь придать своему голосу как можно больше фамильярности.

— Да, — ответил он, явно не узнавая меня.

— Это Шурыгин, Олег, у вас там Паша Жибанов сидит, ты водил меня к нему на свидание в Кировский райотдел, помнишь?

— А-а, — узнал, наконец, Михайлушкин и рассмеялся:

— Ха-ха-ха! Чего ты хочешь? — сразу, без перехода от смеха к серьезному, спросил он.

— Дело есть, — сказал я. — Нужно встретиться.

— «Дела» — наша профессия, ха-ха, — сказал Михайлушкин. — Подъезжай.

— Когда? — спросил я.

— Да хоть сейчас!

— Тогда жму!

— Как подбежишь, звякни по мобиле, я выйду, — сказал Михайлушкин и положил трубку.

«Хорошо, когда имеешь связи в ментовских кругах…», — кисло усмехнулся я и стал натягивать куртку.

Короче, хохотун, хохотун, но организовал все быстро. Точно они давно все рассчитали и только ждали моего звонка. Уже через три часа после нашей встречи Михайлушкин приехал ко мне и сообщил, что для решения вопроса по делу Жибанова нужно двадцать миллионов рублей.

— Дело это уже далеко зашло, — сказал он. — Теперь надо отмазывать по полной. Всего бы три-четыре дня назад, и все было бы гораздо проще…

Я выслушал старую ментовскую песню и промолчал. Ведь я понял, что Седликов знает только о двадцати миллионах за Пашину мастерскую, потому и установил такую таксу. По какой-то причине пять миллионов пролетело мимо него, и это принесло мне хоть какое-то, пусть злорадное, но удовлетворение.

Честно говоря, отдавать эти Пашины копейки, полученные за мастерскую, реальная стоимость которой минимум в шесть раз больше, этой сволочи Седликову мне было очень жалко. Он все удачно рассчитал и все сумел соединить: бесцеремонную и наглую властность Кулиева и свою собственную жадность, — такое удачное соединение двух самых поганых человеческих качеств позволило ему оторвать свой очередной кусок. Это как раз и был тот случай, когда о человеке говорят: он своего не упустит.

«Упускать» приходилось нам с Пашей, причем, сознательно. А решать — мне одному, причем решать о фактически чужих деньгах и реально чужой свободе, — все это вполне могло и не состыковаться. К тому же, снова связываясь с такими людьми, как Седликов, я рисковал конкретно: запросто мог потерять «чужие деньги» и вполне мог реально не получить этой самой «чужой свободы».

Но делать было нечего, выбора опять не существовало и я согласился, подумав, что в этом есть и положительная сторона: Седликов уверен в том, что Паша получил от Кулиева ровно двадцать миллионов и хоть как-то, но мы тоже «надуваем» опытного проходимца. Как говорится, нет худа без добра.

— Хорошо, — прикидываясь совсем простым, сказал я Михайлушкину, — я найду эти деньги.

— Чем быстрее ты их найдешь, — усмехнулся лейтенант, — тем дешевле тебе это обойдется. Ты мне нравишься и потому я говорю реальные вещи.

— Я найду их уже завтра, — сказал я. — Но слушай, Женя, мне до чертиков остахренели всякие эти кидалова и подставы. Поэтому я отдам вам только половину денег — десять лимонов, а остальные вы получите только тогда, когда Паша будет на свободе, а у нас на руках — постановление о прекращении дела со всем необходимыми там печатями и подписями.

— Ты ставишь нам условия? — жестко, уже без обычного своего «ха-ха», спросил Михайлушкин.

— Представь себе, что да, — также жестко ответил я. — Я просто вынужден это делать. И думаю, что твоему Седликову будет мало пользы от того, что он отправит Пашу в лагерь, наверняка, за это ему даже очередную звездочку не привинтят.

— Хорошо, — немного подумав, согласился Михайлушкин. — Я тебе на этот счет завтра позвоню. Скажу только да или нет. А ты готовь бабки.

— За мной не заржавеет, — сказал я хмуро.

На этом мы расстались…

 

3.

В этот раз условия мои принялись безоговорочно, и это могло бы принести нам какое-то моральное удовлетворение, но тут образовалось одно большое и главное препятствие: против предложенных  мною условий выступил сам Жбан. Причем он был вообще против всяких условий и хотел, чтобы все оставалось, как было — его просто убивало то унижение, которое приходилось терпеть, покупая за собственные деньги подтверждение своей невиновности, в которой он был уверен на все сто.

Я хорошо знал, что самое трудное для Жбана перенести унижение его человеческого достоинства, тем более, если оно исходило от людей, которых он считал подонками и сволочами и в которых этого самого человеческого достоинства было ровно ноль. В таких случаях Паша становился твердым, как кремень, и сменить его понятия на более компромиссные было практически невозможно — за свое достоинство он не задумываясь отдал бы жизнь.

Но выручать его все равно было нужно, пусть даже таким путем. Мы привыкли решать вопросы сиюминутно, надеясь, что потом все как-то само собой нормализуется — окружающая действительность заставляет нас делать именно так, потому что и времени у нас в обрез, и средств тоже. Только деньги все равно были Пашиными и потому я решил их у него одолжить. Самовольно, правда, без ведома заемщика, Мне трудно было решиться на это, но я рассчитывал, что в конечном итоге Паша меня поймет.

Я отдал Михайлушкину десять миллионов рублей, и в тот же день он привез сразу все: и постановление, и самого Пашу.

Дальше все выглядело почти комедийно.

Он приехал на белой «шестерке», а следом за ним прибыл желто-синий милицейский «УАЗик». «Если не меня забирать, — подумал я, глядя на спецмашину, — то, наверняка, привез Пашу…».

От них можно было ждать всего. Честно говоря, меня немного смутила такая оперативность и потому я чуток засомневался: куда они сейчас могут повернуть свои усилия. Можно было и меня прихватить за полученные уже десять миллионов, но все же больше верилось в то, что им нужно спокойно получить недостающую сумму и уехать.

Встреча была назначена в шесть часов вечера с тыльной стороны парка имени Островского — одного из больших в городе, — где света и проезжающих машин совсем мало, а пешеходов — еще меньше. Все в этой встрече было для них подходящим: и ночь над городом, и глуховатое место, и превосходство сил и средств воздействия — судя по всему, ребята умели выбирать точки на карте для подобных встреч и знали, как действовать.

Михайлушкин подсел ко мне в машину и сразу задал вопрос:

— Как насчет бабок?

Я на секунду задумался, Почему так? Но Михайлушкин расценил мое молчание по другому.

— Твой друг вон в той машине, — он показал рукой на милицейский «УАЗик», — но если ты начнешь темнить, она сразу уедет и о десяти лимонах ты можешь больше не вспоминать. Секешь?

— Деньги есть. Постановление где? — хмуро спросил я.

Михайлушкин достал из папки лист бумаги и показал мне. Я включил свет в салоне.

— Дай посмотреть,

— На смотри, раз так не веришь, — Михайлушкин сделал лицо несправедливо обиженного джентльмена.

Я прочитал бумагу, спрятал ее в карман.

— Давай сюда Пашу, — сказал я.

— Сначала деньги, — жестко сказал лейтенант.

— Слушай, Женя, ты совсем отмороженный? — нагло и грубо спросил я. — Куда я от вас убегу. Вас вон сколько, все равно достанете.

— Раз я так говорю, значит есть причины, — сказал Михайлушкин. — Так что, давай, выкладывай… Или…

— Что, «или»?

— Или мы просто их у тебя отберем и тогда еще посмотрим, что делать с твоим другом.

— Ты уверен, что они у меня здесь? — усмехнувшись, спросил я.

— Шурыгин, я тебе говорил, не надо темнить?

— Говорил. Но я не темню. Ты же понимаешь, я рискую в десяток раз больше, чем ты?

— Г-м, — сказал он. — это еще как посмотреть, кто чем рискует?

Я промолчал.

— Не веришь? — настороженно спросил Михайлушкин.

— Увы, дорогой, вам, — я сделал сильный нажим на слово «вам», в который должен был вместиться и Седликов, и Кулиев с Маргулисом, и сам Михайлушкин, и приехавшие с ним сержанты-исполнители, да и, вообще, вся сегодняшняя власть и ее милиция, — не верю и на это, согласись, у меня есть причины. Поэтому Паша садится в мою машину, и ты сразу получаешь деньги.

Михайлушкин минуту молчал, видимо, размышляя. Потом, оценив мою упертость, молча выбрался из машины и пошел к «УАЗику». Я был уверен, что Седликов сейчас сидит в «УАЗике» и решать будет он, потому напряженно ждал, чем закончится этот поход лейтенанта.

Все-таки, деньги, есть деньги, а если они к тому же большие и, как шашлык кетчупом, приправлены жадностью и легкостью добычи, от них так просто не откажешься.

Михайлушкин вернулся с Пашей.

— Пока, Женя, — сказал я ему, отдавая пакет с десятью миллионами. — Надеюсь, больше не увидимся.

— Зря надеешься, ха-ха-ха, мимо нас просто так не пройдешь, ха-ха… — зловеще хохотнул Михайлушкин и пошел к своей машине…

 

4.

Проспаться Паша не может уже четвертый день. Теперь у него есть деньги, вернее, остаток суммы, полученной за автомастерскую от Кулиева, и он методично просаживает его. Это не похоже на Пашу, но, видно, что-то сильно изменилось в нем.

Меня это заметно волнует, но сказать ему я ничего не могу, — всё будет не своевременно и совершенно бесполезно. Впрочем, Пашино непрерывное бухло совершенно не похоже на Толиковы загулы с кабаками и шмарами, где все выглядит так, будто поставлена цель потратить как можно больше денег или всю несчастливую жизнь. Паша просто пьет четвертый день, пьет скромно, по стопочке, скромно закусывает, но часто гоняет Сашка в магазин и потому все время находится в пьяном состоянии. Дойдя да определенной кондиции, он спит тут же в каптерке на топчане, а проснувшись, вновь тянется к бутылке. Он ни на что не жалуется, никого не ругает и не трогает и почти ни с кем, в том числе и со мной, не разговаривает, — он просто пьет и дела в мастерской ему по боку — идут сами собой.

«Его обязательно нужно куда-то вытащить: на воздух, в город, куда угодно, но только вон из мастерской…», — думаю я и ловлю момент.

Такой момент настает в субботу около четырех часов вечера. Я сижу у Паши в каптерке и наблюдаю за ним. Только что проснувшись и промыв глаза под краном, он опять берется за бутылку, но она в этот раз совершенно пуста. Паша долго и недоуменно смотрит на нее, вертит в руке, потом идет к двери и, открыв ее, сипло кричит через двор в сторону открытых ворот боксов:

— Сашок!

— Паш, подожди, — говорю я ему, — иди сюда, садись за стол, дело есть.

— Что? — спрашивает Паша и смотрит на меня все еще мутными глазами.

— Иди сюда, — повторяю я. — Садись…

Паша нехотя возвращается к столу, медленно садится и молчит. Он ждет.

Я лихорадочно стараюсь придумать что-нибудь похожее на правду.

 — Паш, — говорю я. — Давай сходим в кафешку, посидим, поговорим…

— Не хочу, — говорит Паша угрюмо и снова встает, идет к двери.

— Погоди, — говорю я. — Паш, мне надо там встретиться с одним кентом, он должен вернуть мне бабки. Один я не могу идти.

Я стараюсь нажать на нашу общую, полученную еще в детстве, привычку всегда выручать друга. Я уверен, — это должно подействовать.

Но Жбан смотрит на меня недоверчиво. Потом говорит, как о совершенно безнадежном деле:

— Твоя наивность все еще пытается собрать бабки…

— Ты же знаешь, мне нужны деньги, а долги еще имеются.

Не знаю, как я буду выкручиваться потом в кафе и после него, — Жбан не любит дешевых приемов, но все равно сейчас я иду на пролом.

Паша долго думает, видимо, очень напряженно шевеля все еще не совсем трезвыми мозгами, потом молча идет к раковине и начинает умываться. И когда он взялся за бритву, я понял, что своего добился.

Я загоняю машину во двор автосервиса и мы с Пашей выходим на улицу. В метрах пятистах отсюда светится белыми огнями очень хорошее кафе «Пингвин». Мы идем туда и я уже не думаю о том, что буду говорить Паше о несостоявшейся встрече с очередным должником. Мне просто хорошо от того, что я сумел оторвать друга от мрачных мыслей и черного запойного сна.

На улице моросит мелкий зимний дождь, асфальт и голые ветви деревьев блестят в свете уличных фонарей россыпями алмазов, которые иногда срываются и падают нам за воротники. Погода на улице как раз такая, чтобы остудить разгоряченные головы и привести мысли в порядок.

Объясняться с Пашей мне не приходится, — встреча, хотя и нежданная, негаданная даже для меня, все же состоялась…

 

Глава двадцать третья

«ПИНГВИНИЙ» ШАНС

 

1.

Все это время он настойчиво стремился сюда попасть, но никак не ожидал, что подземный ход приведет его к цели.

Перед ним широким голубым зеркалом, окаймленным по дальнему побережью густым лесом, блестело в лучах солнца озеро. От старого кирпичного здания до самой воды узкой полосой лежал песчаный, местами поросший густой травой, омываемый ленивой волной пляж.

Все вокруг было хорошо знакомым: и озеро, и пляж. И старое кирпичное здание. Он понял, что вернулся к заброшенному дому у озера, который должен был послужить ему началом пути к людям через эти лесные дебри.

Но возращение сюда совсем еще не означало обретение им безопасности, все могло быть как раз наоборот.

Потому, постояв с минуту и осторожно выглядывая из-за куста, он решил обойти дом вокруг и осмотреть вход в здание.

Он пошел через кустарник назад, подобрал по пути винтовку, миновал песчаную яму, из которой недавно вылез из подземелья, и тут, в двух шагах от ямы, среди вытоптанного внутри кустарника, обнаружил проделанный в фундаменте здания лаз, который наверняка вел вовнутрь помещения. Он опустился на колени, просунул голову в темноту лаза и прислушался.

Внутри здания висела плотная тишина.

Он продвинулся еще вперед и снова прислушался. Тишина ничем не нарушалась, но мрак стал рассеянным, и можно было уже кое-что различить.

Лаз был коротким, всего-то метра в два длиной и потому голова его скоро оказалась в совсем маленьком помещении, обрамленном кирпичными стенами с обитой штукатуркой. Окон в помещении не было, но свет сюда каким-то образом проникал, и человек, встав во весь рост, начал осматривать стены. В одной из боковых стен он обнаружил нечто вроде вентиляционного люка, который был устроен в полуметре от пола. Свет квадратной рамкой проникал в помещение. Люк был чем-то закрыт, он подобрался к нему и нащупал железную крышку, толкнул ее, она не поддалась. Тогда он навалился на нее плечом, — крышка была явно заперта с противоположной стороны. «Странно, — подумал он, — довольно исправный люк. Почему я его не видел внутри здания?».

Он повернул назад, выбрался наружу. Чтобы попасть ко входу в здание, нужно было идти через открытое пространство вдоль лицевого фасада.

Возле угла дома он снова спрятал винтовку в траву у фундамента строения, достал пистолет, взвел курок и осторожно выглянул. Теперь он находился на противоположной стороне большего заброшенного дома — со стороны входа, леса и просеки в нем, — перед домом расстилалась большая травянистая поляна, она была так же пустынна и безмолвна, как и пляж со стороны озера, хотя в такой густой и высокой траве, лежащего человека, стоя на земле, нельзя было заметить даже рядом, не говоря уже о близких лесных зарослях.

Он долго стоял возле угла, не решаясь выйти на открытое пространство перед домом. Потом ему в голову пришла простая мысль: если в высокой траве ему никого не видно, то в ней же соответственно и его никому не будет видно. По крайней мере, он успеет заскочить в дом, а потом сможет отстреляться. Мысль была не спасительной, но все же обнадеживающей, и он, постояв, прислушиваясь и наблюдая за лесом и поляной еще несколько минут, опустился на живот и медленно и осторожно, чувствуя, как теряет последние силы, пополз вдоль замшелой кирпичной стены.

Над поляной висела такая тишина, что жужжание пролетевшего мимо шмеля, показалось ему треском двигателя гоночного мотоцикла, возможно, это были так напряжены нервы, так обострен слух, что любой посторонний звук грохотом проникал через кожу и долго сидел в нем.

Он добрался до входа, снова осмотрелся вокруг и медленно, на четвереньках, забрался вовнутрь здания, здесь он замер, опять напряженно прислушиваясь. Все было тихо.

Он поднялся на второй этаж, нашел место, на котором провел целую неделю, и здесь, окончательно теряя силы, а с ними и бдительность, упал на пол и мгновенно заснул…

 

2.

В кафе «Пингвин», несмотря на ранний час — около шести вечера, — довольно много народу. Наверное, потому что суббота — самый питьевой день в нашей стране, когда спиртное употребляют не только стойкие пьяницы, но и простые любители, которым «в понедельник на работу». Знакомый официант Дима — высокий худощавый брюнет, с пучком длинных волос, затянутых ленточкой на затылке, помог нам найти свободный столик в глубине зала возле узкого окна на улицу, стекла которого раскрашены под мозаичные витражи, напоминающие посетителям о жизни пингвинов в далекой Антарктике.

Мы сели за столик, и я намеренно заказал Диме бутылку сухого «Алиготе» и две больших чашки кофе. Паша понимающе посмотрел на меня и ничего не сказал. По-моему, он начинает потихоньку отходить от своей безысходной пьяной борьбы с несправедливостью.

Публика в кафе довольно шумная, но в большинстве своем — постоянная, потому чувствует себя, как дома, мелькают знакомые лица, изредка в нашу сторону летят кивки и жесты приветствий, в ответ мы отсылаем свои.

Дима быстро принес кофе, вино, услужливо разлил его по фужерам и, пожелав приятно отдохнуть, удалился к другим заказам.

— Паш, — сказал я, отпив половину фужера вина, — дела наши катят куда-то не туда, нам бы с тобой покумекать надо, как быть дальше.

— Из-за этого ты звал меня сюда? — усмехнулся Жбан. Глаза его после выпитого вина совсем прояснились. — У тебя же здесь важная встреча…

— Встреча еще будет, ее никто не отменял, — заверил его я. — А пока есть время, давай пошевелим мозгами, как нам с тобой топать ногами дальше, в какую сторону…

Паша, отхлебнул кофе, потом достал из пачки сигарету, прикурил и дважды сильно затянувшись, сказал:

— А я не знаю, как нам быть дальше. И самое интересное, — знать не хочу. Пусть, как в песне поется, — и он пропел на мотив известной песни Юрия Антонова «Гуси-лебеди»:

« Неси  меня течение

по волнам в никуда,

на острове забвения

взойдет моя звезда…»

Его пессимизм мне не нравился, но в нем была доля агрессивности, а это говорило о том, что не все еще потеряно.

— Паш, в этой песне нет таких слов… Там поется, кажется так: «А мимо гуси-лебеди мечту мою несут. Хочу прибиться к берегу, да волны не дают».

— Во-во, значит, я придумал продолжение и углубил ситуацию, — это же так клево! И более подходяще к нашей жизни, — засмеялся Паша и крикнул проходящему мимо официанту:

— Дима, сделай нам по соточке коньяку…

Дима кивнул и удалился к барной стойке.

— Паш, бухать сегодня не будем, — сказал я.

— Я же сказал: «по соточке», — ответил Паша, и я понял, что ему на самом деле плохо, но продолжать запой он уже не собирается.

Дима принес коньяк, нарезанный лимон, и мы выпили по глотку. Коньяк был хороший, он приятно обжег горло и создал уют в желудке.

— Знаешь, на что я больше всего реагирую в нашей сегодняшней жизни? — прожевав дольку лимона, спросил Паша.

— Сегодня столько причин на дурную реакцию, что угадывать бессмысленно, — ответил я, закуривая сигарету.

— Шурин, вот мы с тобой старые друзья, скажи мне, пожалуйста, куда подевалась людская совесть? — спросил Паша с каким-то надрывом в голосе. — Почему она испарилась начисто у людей всего-то за три-четыре года? Все, что раньше было постыдным и неприемлемым, сегодня превратилось в обыденное и даже необходимое. Скажи, почему так?

— Паш, бессовестных людей и раньше было валом. Тут, я думаю, все зависит от того, что конкретно считать за понятие «совесть». Мне кажется, что совесть бывает трех видов: совесть перед самим собой, совесть перед окружающими людьми (как бы кто-нибудь не узнал о том, что я делаю, то есть воровская совесть) и совесть спящая, которая всегда «оставляется дома» из-за опасения быть где-то потерянной, а это и есть фактически отсутствие всякой совести, — сказал я, пытаясь как можно увереннее излагать свои мысли. — Кажется, святой Августин сказал примерно так: «Благие дела твои только тогда истинно благие, когда о них известно только тебе». То есть, ты должен изначально поступать добропорядочно, по совести для себя, не ставя себе это в заслугу, и не выставляя свою совестливость перед людьми, и тогда все люди поймут и почувствуют твои благие дела. Совесть — это только тогда совесть, когда это совесть перед самим собой. Так вот, людей, которые жили по второй, показной совести, и раньше было очень много. Они делали поганые дела, старались только, чтобы о них никто не узнал. Они были внешне добропорядочными и совестливым перед другими людьми, достойными гражданами своего государства. Потому что жили в определенных рамках условной порядочности, обозначенных обществом и государством, и только эти рамки, можно сказать, держали их, так сказать, в узде совести. Потом эти рамки убрали, и каждый остался один на один со своей совестью, стал жить с такой, какая у него была или не была на самом деле. Так что, ничего удивительного тут нет.

— Наговорил сорок бочек арестантов, — усмехнулся Паша. — Но кое с чем я согласен. Пусть уж бы продолжали жить в жестких рамках и общественных понятиях о совести, чем безнаказанно пользоваться ее свободой. Это, я думаю, гораздо лучше для нас всех.

— Как сказать? — возразил я. — Тайком делать поганые дела или совсем их не делать?

— До этого еще нужно дорасти, — сказал Паша. — Но при таком обилии откровенно поганых дел, вряд ли скоро дорастешь, а, может быть, и никогда…

— Стой, Паша, — прервал я его. — Посмотри сюда…

 

3.

Паша посмотрел в ту сторону, куда я показал ему рюмкой коньяка в руке. Там в сиреневом полумраке угла зала за столиком на шесть человек гуляла компашка человек из десяти. Компашка гуляла уже хорошо, когда она прибыла — то ли раньше нас, то ли позже — мы не заметили, но теперь шум из угла зала раздавался основательный, и я, разговаривая со Жбаном, невольно поглядывал на гуляющих, пока, совершенно случайно мой взгляд не сосредоточился на одной из пар, сидящей в обнимку боком к нам с Пашей.

Женская половина этой пары меня совсем не интересовала — обычная накрашенная лярва, что, точно дополнительный элемент сервировки или меню, прилагается к практически любой широкой мужской гулянке, на которой она выполняет вполне определенные обязанности, — но зато мужская…

— Это он, — сказал я. — Урод с золотой цепью…

— Да, — согласился Паша, ставя свою рюмку на стол. — Кажется, он… Нет, точно он. Как его погоняют?

— Гена Хомяк.

— Да точно, Гена Хомяк? Ну надо же, кто бы мог подумать встретить его именно здесь, в двух шагах от моей... — Жбан запнулся и исправился:

— Бывшей моей мастерской.

— Встретили… — сказал я. — По-моему ходить сюда он боялся почти полгода. Каким же это ветром его занесло?

— Ну, видно, хорошо занесло, гуляют по черному. И как только эта шмара может целоваться с такой вонючкой?

— Эта шмара что угодно целовать будет, лишь бы присутствовать при кураже или бабки сорвать. Да, к тому же, запах у них сейчас одинаковый: запах водяры, — сказал я. — Как-то попросил я Автондила помочь мне найти этого Гену, но он сразу заартачился, сказал, что мне не зачем его искать, секешь? Что от этого у меня только неприятности будут...

— Они выросли на одной грядке, и так ясно, — сказал Жбан.

— Ну я решил отложить эти поиски до поры до времени, а тут он сам: на тебе, как на тарелочке, — мне уже было весело от предчувствия встречи с Хомяком, и я представлял себе его вытянувшееся от напряжения лицо. Мне очень хотелось, просто взять и раздавить его, как таракана.

— Ты, знаешь, Жбан, — продолжил я мстительно улыбаясь, — мне очень хочется задать этому уроду несколько вопросов, например: кто был этот полукалмык-полуказах, и кто его ко мне подослал, и как ему удалось благополучно слинять. И, вообще, мне очень интересно знать, кто это дело организовал, и кто именно меня подставил. Я тебе говорил, что будет важная встреча, я чувствовал ее. Давай выпьем за встречу с Геной Хомяком.

Но Паша почему-то не улыбался. Он о чем-то думал, хотя выпить согласился сразу.

— Давай, — сказал он, поднимая свою рюмку.

Мы чокнулись и выпили, после чего теперь уже я крикнул официанту:

— Димон, сделай, друг, еще по соточке «Дербента».

Компашка в углу шумела все сильнее, блатной жаргон разлетался по залу, лярвы визжали, изображая смех, братаны — их было почему-то шестеро на четырех шмар — чувствовали себя полными героями, накал гулянки, по-видимому, достиг предела, а мы с Пашей выпили еще по пятьдесят граммов коньяку, после чего я встал из-за стола.

— Сиди, — неожиданно сказал  Жбан и, ухватив меня за локоть, усадил на стул.

— Ты чего? — не понял я. — Мне же поговорить с Хомяком надо.

— Ты что, тут ему вопросы задавать станешь? — спросил Жбан.

— Конечно, — ответил я.

— Прямо здесь?

— Прямо здесь! Затем и иду. Такой случай подвернулся, упускать нельзя.

— Не рыпайся, — сказал Паша.

— Не понял? — спросил я.

— Шурин, здесь будет драка! — повысил голос Паша. — Их шестеро, а нас двое.

— Они все торчки, — начал упрямиться я.

— У этих торчков обязательно будут ножи, а может, и пушки. Да и за побитую посуду и поломанную мебель чем ты будешь платить? — спросил Паша совершенно трезвым голосом. — Или у тебя есть бабки на новые отмазки ментам?

— Ты предлагаешь проводить его долгим благодарным взглядом? — уже несколько поостыл я.

— Надо отследить, где он обитает, — рассудительно предложил Паша. — Они наверняка прибыли сюда на тачках. На тачках и отбудут. Потому, давай, беги за машиной, а я пока за ними внимательно понаблюдаю. Как приедешь, помаши мне ручкой из входных дверей, но в зал не заходи. Главное, чтобы Гена Хомяк тебя не засек.

Паша был прав. Здесь Хомяка нам не взять. Брать его надо одного, тогда, может быть, из этого что-то и выйдет.

Я оставил коньяк Паше и побежал на автосервис за своей «девяткой». Хорошо, что в этот вечер мы с Пашей мало пили. Встреча ведь состоялась…

 

4.

Я появляюсь в дверях кафе и поднимаю руку. Со столика в углу зала меня не видно, а Паша замечает меня мгновенно и чуть заметно кивает.

Я выхожу на улицу и снова сажусь в машину, которую припарковал  у тротуара в десяти шагах от больших стеклянных дверей кафе «Пингвин». Закуриваю сигарету, ловлю приемником «Маяк», и собираюсь ждать — ждать сколько угодно, потому что второго такого шанса выловить Хомяка у меня может не быть очень долго.

Жбан выходит из кафе минут через двадцать. Он медленно, как бы слегка нетвердой походкой, пересекает тротуар, открывает пассажирскую дверцу и спрашивает:

— Шеф, свободен?

— Садись, — в тон ему отвечаю я, и он падает на переднее пассажирское сиденье.

— Гулянка, кажется, идет к концу, двое уже отбыли, — говорит Паша, тоже доставая сигарету. Он слегка опускает стекло своей двери и выпускает в щелку струю табачного дыма. — Думаю, ждать придется недолго…

Я смотрю на часы: туда-сюда, а время ушло, уже около девяти вечера, и все теперь зависит от степени подпития Хомяковой компашки.

— Будем ждать, — отвечаю я, будто говорю известную всем аксиому.

— Ты, знаешь, — говорит Жбан, — мне кажется, этому вонючке неправильно кликуху дали. «Хомяк» — слишком добродушно, я бы назвал его «Хорьком», даю гарантию, — больше подходит.

— Мне один хрен, — отвечаю я и пожимаю плечами. — Что Хомяк, что Хорек, все равно на «Х…».

В это время створки стеклянных дверей кафе широко разлетаются в стороны, и на пороге возникает компания. Она все еще регочет и веселится, братаны размахивают прихваченными бутылками, лярвы — сумками, видимо, с закуской, и это нас с Пашей настораживает, — гулянка может иметь продолжение где-то в другом месте. Такой вариант нас не устраивает, хотя это тоже вариант и не совсем нулевой.

Ловят такси, но машины проезжают мимо: то ли в компашке народу слишком много и вид у него чересчур разбитной, то ли просто заняты другими пассажирами.

Хомяк, судя по всему, у них за главного или за почетного гостя, все как-то тусуются возле него, и, когда одна из машин такси все-таки останавливается, все с ним долго расцеловываются и обнимаются, потом кто-то услужливо открывает дверцу, подсаживает в машину Хомякову лярву, помогает усесться ему самому и, помахав ручкой, также дверцу закрывает. Это радует нас с Пашей: по крайней мере, мы видим, что Хомяк со своей бабой уезжают одни.

Такси срывается с места, я запускаю двигатель и еду следом.

Перегруженность городских улиц автомобильным транспортом всегда вызывает у водителей приступы раздражительности. Но бывают моменты, когда эта самая перегруженность очень помогает, если, например, нужно незаметно отследить в большом ночном городе какую-нибудь машину. И мы пользуемся такой возможностью, следуя за такси почти вплотную, потому что, помимо всего, очень хорошо понимаем: упусти мы хоть на минуту впереди идущую машину, и все — в этой самой перегруженности нам уже не сыскать ее никогда. Потому мы нервничаем, но двигаемся плотно, надеясь, что сам таксист не заметит преследования.

Такси уверенно катит в южную часть города и вскоре выскакивает на мост через реку, за мостом делает правый поворот, потом ныряет под мост и быстро катит по хорошему асфальту вдоль реки. Впереди начинается столпотворение всевозможных кабачков и ресторанчиков, за ними пойдут базы отдыха, чудом сохранившиеся еще с совдеповских времен, и нам все становится ясно.

— Теплую кроватку ищет, сука! — говорит Паша, и мне кажется, что он сейчас сплюнет на пол.

— Точно, — соглашаюсь я. Практически весь заинтересованный город знает, где можно очень дешево и практически анонимно получить на ночь или на часы теплую зимой и прохладную летом комнату с чистой постелью, нехитрой, но исправной мебелью, чтобы приятно провести время с женщиной, особенно, если для этого требуется повышенная конспирация. Но Хомяку, по-видимому, нужна конспирация другого рода, — такси бежало уверенно, нигде не останавливаясь, точно к месту назначения, которое, видимо, сам Хомяк знал очень хорошо.

— Слышь, а эта кроватка у него случайно не на постоянке? — спрашивает Паша.

— Вполне возможно, — отвечаю я.

— Тогда будет труднее…

— Ничего, справимся.

— Справимся, конечно, — соглашается Паша и добавляет как бы размышляя:

— Вот куда эта блядина залегла, попробуй сыщи его за просто так?

Проехав по главной дороге с десяток баз, такси ныряет в переулок и останавливается у первых же широких ворот с правой стороны проезда. Мы глушим двигатель, не доехав пяти метров до поворота и, стараясь не хлопать дверцами, выбираемся из машины, подходим к углу глухого кирпичного забора базы и осторожно выглядываем из-за него.

Такси уже выгрузилось. Машина быстро разворачивается и уезжает. Мы прижимаемся к забору, стараясь не попасть в пучок ее фар, и снова выглядываем из-за угла.

Хомяка с его бабой уже сопровождает какой-то мужик в окружении нескольких собак — наверное, сторож базы, собачье-человеческая группа быстро скрывается за решетчатыми воротами. Видимо, здесь все свои…

 

Глава двадцать четвертая

НА БАЗЕ «СВЕТЛЯЧОК»

 

1.

Он не проснулся, он просто очнулся, точно не спал, а был без сознания эти несколько часов. В голове звенело, тело задеревенело из-за долгой и неподвижной отключки, и теперь болело, казалось, всеми клетками, но все равно он чувствовал себя отдохнувшим — теперь ему хотя бы не хотелось спать.

Он не спеша поднялся с пола и, разминая затекшие мышцы, медленно подошел к окну, осторожно выглянул наружу. На поляне перед домом было по-прежнему тихо и пустынно.

Он перебрался на противоположную сторону здания и там тоже посмотрел в окно на пустынный пляж. Солнце уже низко висело над заозерным лесом, клоня день к вечеру.

Нестерпимо хотелось есть — до тошноты, до дрожи в ногах. Теперь, когда он убедился в своей, пусть даже относительной, безопасности, все мысли его переключились на голод и возможность найти еду.

Почти ни на что не надеясь, он спустился вниз и стал искать еду на первом этаже — хоть какие-то остатки после пребывания здесь шумной и веселой компании. Он обошел весь первый этаж, тщательно обследовал комнату, где пировала и отсыпалась компания, но ничего не нашел. И тогда он вспомнил о лазе в фундаменте здания, о железной дверце, перекрывающей этот лаз, вспомнил и подумал: «Странно, я осмотрел весь первый этаж и никакой дверцы не видел…».

Человек медленно шел из комнаты в комнату первого этажа, еще раз внимательно осматривая стены, и вдруг догадался — он вспомнил, что угол одного из небольших помещений совсем рядом с комнатой, где проживала компания, завален каким-то железом, тряпьем, большими обрывками бумаги. Он быстро вернулся в эту небольшую комнату.

Убрать мусор оказалось делом совсем несложным и на все ему потребовалось каких-то полминуты. Все оказалось  надетым на большой моток толстой алюминиевой проволоки, который был просто прислонен к стене, он повалил моток на пол и на высоте пола увидел ржавую железную дверцу размером примерно метр на метр, которая была заперта на обыкновенную металлическую щеколду.

Он отбросил щеколду, открыл дверцу, которая, к его удивлению, повернулась на петлях совершенно бесшумно, точно кто-то их аккуратно и заботливо смазал, заглянул во внутрь. Перед ним открылся полумрак небольшого помещения, из дальнего конца которого в него проникал свет. Он понял, что нашел выход из лаза и осторожно шагнул за дверцу…

За стеной  пахло сыростью и старой пылью. Он чиркнул зажигалкой и медленно понес маленький огонек вдоль стен. Пламя слабо высвечивало старые кирпичи, покрытые плесенью и пылью. Он медленно начал двигаться вдоль стены к лазу в фундаменте. И вдруг в пламени зажигалки что-то блеснуло.

Он поднес огонек ближе и увидел в кирпичной стене на высоте около двух метров небольшую нишу, в которой желто блестело какое-то стекло. Человек протянул в нишу руку и нащупал бутылку, вытащил ее и в полумраке помещения прочитал крупную бело-зеленую надпись на этикетке: «Водка «Стопка». Бутылка была полной, пробка на ней — не тронутой, а наклейка — сравнительно новой. Он снова протянул руку в нишу и нащупал там еще четыре бутылки. Он вытаскивал их поочередно, читал все ту же надпись на этикетках и ставил бутылки на место. «Странно, — подумал он, — кому это потребовалось устраивать здесь водочный склад? И водка, как будто бы, свежая… Но хотя бы корку хлеба положили, козлы…».

Он машинально отвинтил пробку и понюхал жидкость в бутылке. Несомненно это была водка и — неплохая. Он сделал большой глоток и снова завинтил пробку. Водка обожгла горло, потом сразу же запекла в желудке, двумя раскаленными камнями сдавила его. И ту же ударила в голову, он почувствовал мягкую, свинцовую тяжесть, которая пришла откуда-то извне и навалилась на него, сдавливая голову, грудь и подкашивая ноги.

«Во, бля,.. — успел подумать он, опускаясь спиной по кирпичной стене на землю, — хлебнул на голодуху, мудак…», — и провалился в темноту…

 

2.

База называлась «Светлячок» и располагалась она на углу главной улицы и одного из поперечных проулков зоны отдыха горожан. В переулок из каких-то соображений вынесли въездные ворота, сваренные решеткой из тонких труб и состоявшие непосредственно из самих ворот и небольшой калитки под аркой рядом. Возле калитки расположился небольшой кирпичный домик с верандой — сторожка или дежурка, где, видимо, обитал сторож или комендант базы — единственная «кобра» над крышей домика желтоватым глазом освещала довольно большой кусок проулка и часть двора вблизи ворот. Глухая кирпичная стена вокруг базы была метров двух высотой и увидеть через нее что-то внутри базы было невозможно, зато шанс перелезть в случае необходимости через нее был вполне реальным.

Мы с Пашей медленно прошли мимо ворот, по пути рассматривая внутренность базы, и увидели десятка два таких же кирпичных домиков, как и у входа — ни в одном из них не горел свет.

Только что ушедшая от ворот процессия, видимо, направлялась по главной аллее к одному из таких домиков, который должен был скоро превратиться в храм любви.

Теперь уже быстро мы вернулись к машине и так же быстро переехали в проулок до самого конца забора базы. Здесь густела мрачная темнота, проходящих машин вообще не было, и спрятать от постороннего глаза нашу «девятку» не представляло труда.

Паша подставил мне свою широкую спину, и я влез на забор. Холод кирпичной стены сразу же проник через брюки и мне пришлось встать на ней во весь рост, Я прошел по забору к ближайшему дереву, облокотился на его черный ствол и стал наблюдать за территорией базы.

И вот, наконец, в окнах одного из домиков вспыхнул свет. Домик был совсем недалеко, всего метрах в пятидесяти от нашего забора или примерно раза в три ближе, чем до входных ворот.

Скоро процессия, теперь уже из одного человека и нескольких собак проследовала назад, значит, все необходимые условия для благополучия Хомяка были созданы.

Я вернулся к Паше.

— Жбан? Пора, — я протянул ему руку, и Паша тоже оказался на стене.

Балансируя руками, мы прошли по кирпичному забору в глубь межбазового пространства и метрах в тридцати от угла увидели у стены мусорные баки, через которые осторожно и бесшумно спустились на землю. Главным сейчас было не привлечь внимания четвероногих коллег сторожа, но они у него были или слишком закормленными и ленивыми, или очень старыми и потерявшими чутье, или там были еще какие-то причины, только собаки неподвижными кучками, которые нам были хорошо видны, благополучно лежали в освещенном круге у сторожки и на наши перемещения пока никак не реагировали.

Желтый круг света соседнего фонаря вырывал из мрака кусок центральной аллеи, домик со светящимися окнами расположился примерно посредине между аллеей и забором, и потому мы, скрытые плотной ночной темнотой, спрессованной мокрыми, голыми кронами деревьев, быстро преодолели небольшое расстояние до него.

Осторожно, стараясь не стучать каблуками по деревянному полу, поднялись на веранду. Входная дверь с  двух сторон была обрамлена узкими окнами, которые и выбрасывали слабый свет в окружающее пространство базы, едва-едва освещая небольшую узкую веранду с деревянными перилами. Осторожно заглянули в одно из окон. Картина, которую мы увидели, могла бы заставить нас опешить и расхохотаться, но, сдерживая себя, мы только молча заулыбались.

Прямо против окна сквозь довольно широкую щель в неплотно задвинутых по-пьяне шторах мы увидели четыре ноги и голый зад, который мерно поднимался и опускался на полуторной кровати. В комнате происходило обычное завершение подобной гулянки, и девица теперь уже не смеялась, как заведенная, не визжала, и совсем не проявляла сексуальной активности — она лежала молча и неподвижно, широко раскинув ноги и отвернув от Хомяка голову с закрытыми глазами, не совершая никаких движений, соответствующих страстному напряжению, — сейчас она просто отрабатывала проведенный вечер и выпитый коньяк, а, может, и какие-то деньги, всем своим видом показывая Гене Хомяку, что такие мужчины, как он, в сексуальном плане ее не интересуют. Но Гена подобных демонстраций сейчас не замечал, он пьяно и упоенно трудился, заботясь лишь о собственном удовольствии.

Через второе окно мы увидели вторую кровать с набросанной на нее кучей одежды, в которой перемешались зимние куртки и трусы, рядом стоял небольшой стол с початой бутылкой коньяка, рюмками и какой-то закуской.

— Ну что, сломаем этому козлу кайф? — прошептал Паша, берясь за ручку входной двери.

— Сломаем, обязательно сломаем, — прошептал я в ответ, — ты только быстро, но не торопясь, аккуратно, чтобы друг наш Гена не помер с перепугу…

Паша готов был заржать, но сдержался и потянул за дверную ручку. К нашему удивлению, то ли с пьяну, то ли от страстного нетерпения, то ли от беспримерной и наглой уверенности в своей безопасности, но Хомяк дверь не запер, и она легко открылась, пошла на петлях, даже не скрипнув.

На цыпочках мы двинулись к кровати…

Хомяк пыхтел так, словно толкал задом железнодорожный состав, он старался во всю, а цепь темным золотом поблескивала на его шее.

Мы на цыпочках подошли к кровати и на секунду остановились. «А ноги у девки все же красивые!» — успел подумать я, рассматривая ногу девицы от щиколотки до самой ягодицы, и в это время Паша широко размахнулся и врезал Хомяку ладонью по одной половине голой задницы, и тут же, без промедления, пока мишень была удобной, — по второй. Шлепки получились такими звонкими и смачными, что казалось, выстрелили две бутылки шампанского, но они тут же были перекрыты воплями — мужским и женским: девица после первого шлепка и толчка в себя не в ритм, открыла глаза и, увидев, зверскую, захлебывающуюся от счастья, Пашину рожу, завизжала, как резанная, Гена же орал не знаю от чего: то ли от боли, то ли от неожиданности и страха, а скорее всего — от всего вместе.

— Вставай падла, приехали,.. — сказал Паша и потянул его за голую ногу.

Гена Хомяк мигом соскочил с девицы на пол.

— А ты закройся, — сказал Паша закаменевшей девице. — Незачем выставлять народу свои прелести, а то и нам захочется. И  веди себя тихо, как мышка…

Девица быстренько забралась под одеяло, натянула его до самого подбородка. Гена, как бы принимая Пашину команду на себя, стал быстро перемещаться к сваленной на второй кровати одежде.

— Стоять! — сказал я ему. — Погодь маленько...

Я быстро подошел к куче одежды и стал выбрасывать из нее женские принадлежности, найдя, швырнул Хомяку трусы и майку. Под мужской курткой я обнаружил наплечную кобуру с «макаровым», в кармане самой куртки — большой складной нож с выбрасывающимся лезвием.

Я не понял, узнал ли меня этот урод с золотой цепью или нет, но смотрел он на меня длинно и зло, с нескрываемым вызовом.

— Ну вот, теперь и побеседуем, — сказал я после того, как Хомяк натянул на свое сколиозное тело трусы и майку…

 

3.

— Ну что, Гена, не узнаешь? — спросил я, глядя ему  в глаза.

Недоумение и испуг Хомяка быстро сменились откровенной ненавистью. Он долго молчал, видимо, трезвея и набираясь наглости.

— Вы кто? — процедил он сквозь зубы, делая максимально грозную рожу и по ней можно было догадаться: Гена Хомяк кое-что вспоминает и ему сейчас надо взять нас с Пашей на понт.

— Что никак не вспомнишь? — снова спросил я и придвинулся к нему вплотную. — Тебе напомнить?

Хомяк отступил на шаг вдоль кровати и вместо ответа сам спросил все так же громко и грозно:

— А ты знаешь, кто я?

— Знаю, Гена, отлично знаю, — ответил я, делая на лице широкую улыбку.

— А коли знаешь, то верни пушку и линяй отсюда в две секунды, пока я не рассердился, тогда, может быть, и замнем для ясности.

Узнал, конечно, и потому все сказано уже уверенно, нагло, но в глазах его по-прежнему мельтешил страх, и мне это очень нравилось.

— Все, Гена, уходим, уходим, — торопливо и почти правдоподобно сказал я, глядя с ухмылкой на его маленький рост и широкие плечи. — Только сначала хочу тебя спросить, не скажешь ли, кто организовал мне подставу на двести лимонов?

— Слышь, кент, я не люблю повторять дважды: вали отсюда…

— Хорошо, Гена, не хочешь говорить, не надо. Извини за беспокойство, уходим мы…

Сделав шаг к двери, я неожиданно для Хомяка резко развернулся и что было сил ударил его кулаком в глаз. Хомяк как-то гортанно ойкнул и, взмахнув длинными руками, завалился на кучу одежды и по ней медленно сполз на пол. На второй кровати завизжала девица, Паша показал ей кулак, и она затихла, накрывшись с головой одеялом.

Паша ухватил обмякшее тело Хомяка и усадил его на кровать. Некоторое время он крутил головой, но постепенно успокоился и прошипел сквозь зубы:

— Вам, сукам, не жить, я вас урою…

Для выравнивания его нервной системы пришлось врезать ему во второй глаз. И когда Паша вновь усадил его на кровать, а оба его глаза затянулись четкими фиолетовыми покрывалами, я спросил снова:

— Ну что, Гена, не появилось желание рассказать, кто организовал подставу?

Хомяк молчал. Я снова занес кулак. Он откинулся на кровати и с трудом выдавил из себя:

— Я тебе дело организовал, чтобы ты капусту срубил, а ты сам дело провалил, пацанов без навара оставил. Скажи спасибо, что тебе предъявы не было…

Бить его теперь надо было в нос, что я и сделал. Гена завопил благим матом, из носа его хлынула красная юшка. Паша схватил Хомяка за шею и воткнул носом в его собственную куртку, держал так, пока тот не начал задыхаться.

Хомяк долго вытирал нос подолом майки, а мы смотрели на него и молчали. Потом  я, достав его пистолет из кобуры, повторил свой вопрос:

— Гена, кто организовал подставу на двести лимонов? Говори, иначе я попробую на тебе твою пушку. Сколько в ней патронов, восемь? Вот я и буду делать тебе по одной дырке: или восемь дырок или скажешь, выбирай.

Хомяковы спесь и наглость куда-то улетучились, и теперь он смотрел на нас с откровенным страхом.

— Говори, падла поганая, — я направил пистолет на его ногу.

— Это я виноват, — уже плаксиво прогундосил Хомяк, — Я все организовал. Хочешь, бабки верну?..

Тому, что он говорил, сразу можно было не верить.

— Подробно рассказывай, — я приставил ствол пистолета к его ноге. — С какой целью, через кого, куда ушли мои бабки?

— Хотел капусты срубить по дешевке…

— Ну что, срубил?

— Не-е-е, — гундосил Хомяк. — Меня тоже кинули, как падлу…

— А ты падла и есть, так тебе и нужно, — сказал я. — Только ты брешешь все. Давай, начинай рассказывать правду. Как только завоняет брехней, я стреляю без предупреждения, понял?

Хомяк затряс головой.

Я всегда замечал, как крутые в шобле пацаны, скорые и жестокие на расправу, когда все в их руках и ничего им не грозит, сходу начинают стонать и плакать, как только окажутся с кем-то один на один и почувствуют миг расплаты. Так и Хомяк сейчас, вооруженный до зубов, постоянно окруженный в городе кодлой братанов, не предусмотрел всего, не внял «его величеству случаю», влип в ситуацию, когда все его крутые замашки не потянули и на три копейки, и теперь дрожал от страха и плакал, вытирая слезы и нос подолом окровавленной майки, отчего его лицо, и без того неприглядное, превратилось в огромный перезрелый помидор, а черные, густые усы стали красно-рыжими.

Жалость — один из приемов жертвы добиться спасения. Но нам с Пашей эту гниду совершенно не было жалко…

 

4.

— Ну!? — говорю я и бью его стволом пистолета по коленке.

Хомяк сначала вскрикивает, потом его раскрашенное кровью лицо меняет гримасу плача на выражение злобы.

— Ты сам во всем виноват, — твердо говорит он.

Я это хорошо знаю, но не это мне нужно.

— Ты оказался жмотом, потому и пострадал по понятиям.

— Я по вашим понятиям никогда не жил, — теперь уже начинаю злиться я.

— Но ты капусту рубил через наших людей и неплохую. Или ты думал, что тебе за просто так позволят это делать? К тебе приезжал человек, давал расклады, предупреждал по-хорошему. Всего-то от тебя нужно было… Но ты — фраер и поступил — по фраерски, нарушил установленный порядок. Чего же ты еще хочешь? Чтобы тебя прикололи где-нибудь в толпе?

— Откуда он узнал про мою капусту? — спрашиваю я.

— Они с паханом знают все, — уклоняется от ответа Хомяк и молчит.

— От кого, говори! — я снова больно тыкая стволом пистолета в его коленную чашечку. — Конкретно, про меня?

Хомяк молча морщится, но теперь не хнычет, понимая, что такие тычки все же лучше ударов кулака.

— Ну? — повторяю я и взвожу курок.

Глаза Хомяка расширяются и говорят нам с Пашей о том, что он хорошо понимает, что шутками сейчас не пахнет.

— Ты с кем работал… — не то спрашивает, не то утверждает он.

— Автондил? — спрашиваю я.

Хомяк молча кивает. Ему очень не хочется этого делать.

— А дальше? — спрашиваю я.

— Дальше я не знаю, — уныло отвечает Хомяк. — Что мне поручили, я выполнил…

— Кто поручил? — настойчиво спрашиваю я.

Хомяк молчит.

— Аркадий Семенович входит в вашу кодлу?

Я замечаю, как Хомяк вздрагивает, но продолжает молчать.

— Говори, — я снова бью его стволом по коленке.

— Ты что, совсем плохой? Сам не понимаешь, догадаться не можешь, да? Какого хрена я тебе буду рассказывать? — взвывает Хомяк. — Тебе все равно хана, а я еще хочу пожить.

— С чего ты взял, что будешь жить? — нагло улыбаюсь я. — Мы что, идиоты, чтобы таких свидетелей оставлять живыми?

Хомяк на минуту замирает. Сквозь кровь на его роже явно проступает бледность. Он знает, что сам поступил бы точно так же.

— Все равно вас братва найдет и уроет, — медленно говорит он. — За меня просто так не оставят…

— Как же она нас найдет? — широко улыбаюсь я. — Кто знает, что мы здесь? Никто нас не видел, никто не слышал. Может, ты шмару свою плохо удовлетворил, и она тебя грохнула из твоего же ствола. Выбрала минутку. Мы сейчас ей в ручку пистолет вложим, и она с нашей помощью тебе в голове пару дырок сделает, а потом, с горя или страху перед твоей братвой и ментами — себе в висок. — Девица тут же громко хлюпает носом под одеялом, чуть ли не в голос ревет. — Нравятся такие расклады?

Хомяк напряженно молчит, потом произносит вяло, без веры в успех:

— Я бабки тебе помогу вернуть…

— Неужели? — снова улыбаюсь я. — Пойдешь прямо к хранителю, своим корешам, ментам, судьям разным, прокурорам и скажешь: парни, вы не правы, верните пацану честно заработанные деньги. Так?

Хомяк снова молчит.

— Твое счастье, что мы не живем по вашим понятиям, ведь западло надо отвечать, не так ли, Гена? — спрашиваю я. — Паш, поднимай эту лярву, пусть оденется.

Жбан сдергивает с девицы одеяло, говорит ей:

— Вставай! Быстро! Одевайся! — и тут же смеется:

— Ой, да она вся мокрая! Неужели уписалась? Ну, Гена, секс-символ нашего города, затрахал бабу до уссыкона!

Но им совсем не смешно, Гена угрюмо молчит, девица, как угорелая, роется в шмотках и быстро одевается.

— Хомяк, а ты что отстал? — спрашиваю я, и он тоже начинает одеваться. Я не свожу с него глаз и держу пистолет наготове, — от этой гниды ждать можно все, что угодно.

Они оделись, и Паша, сорвав веревку от оконных занавесок связывает им обоим руки за спиной, потом каждого приматывает  веревкой к спинке стула. Девица плачет, но она счастлива, — соображает, осталась жить. Но жизнь твоя, дорогуша, при таких связях, всегда на волоске, так и знай. Я ей об этом не говорю — сама должна понимать.

— Посидите до утра, потом сторож вас откроет, — говорю я Хомяку на прощанье. — Ключ мы положим на порожек.

Паша берет со стола бутылку коньяку, наливает в два фужера граммов по сто пятьдесят — нам для снятия стресса и усталости, потом сует горлышко девице в рот, заставляя сделать несколько глотков, затем, зажав пальцами разбитый нос Хомяка, вгоняет горлышко бутылки и ему в рот, выливает туда весь оставшийся коньяк до последней капли. Хомяк утробно мычит, но терпит, глотает.

— Так-то лучше, веселее вам будет, — говорит Паша, ставя бутылку на стол.

Мы выпиваем свой коньяк, потом я вынимаю обойму из пистолета, и, протерев «макарова» носовым платком, бросаю его под кровать, обойму кладу в карман, и мы уходим, оставив их живыми. Возможно, это наша ошибка, но мы пока не можем иначе. Даже с такой позорной гнидой, как Гена Хомяк.

Запираем снаружи дверь на замок, ключ кладем на ступеньки входа и возвращаемся к мусорным бакам. Еще через пять минут я запускаю двигатель, и мы уезжаем…

 

Глава двадцать пятая

ПЫЛАЮЩИЕ РАЗВАЛИНЫ

 

1.

Очнулся он, как ему показалось, через несколько минут.

Бутылка валялась рядом, — поднимаясь на ноги, он зацепил ее и она покатилась к стене, звякнув, ударилась о кирпич. Человек подобрал ее и сунул в карман куртки.

Он выбрался через железный люк обратно  в большой коридор, подошел к первому же окну и посмотрел на поляну. Там было все так же тихо и неподвижно, но солнце,.. солнце уже висело над лесом за поляной, оно не клонилось к закату, а поднималось по небосклону.

Он понял, что пока был в новом забытье или во сне, закончился день, потом минула ночь и теперь уже настало утро.

Он внутренне содрогнулся и прошептал:

— Надо выбираться отсюда,.. иначе я останусь тут навсегда…

Он вытащил из-за пояса брюк «макарова» и, пошатываясь, шагнул к выходу из старого дома. В дверях он еще раз осмотрелся и медленно, сжимая в руке пистолет, но уже не прячась, подобрал по пути винтовку и пошел через поляну к просеке.

Скрываться, осторожничать, слушать лес, напрягаться у него уже просто не было сил, с трудом отгоняя наплывающее тошнотное безразличие, он шел краем леса по просеке и, чтобы не сдаться собственной слабости, со злостью внушал себе:

— Надо дойти… надо обязательно дойти до конца леса, там будет большое поле, там будут люди…

Он уже не думал о той новой опасности, которая могут принести ему эти люди, он хотел только выйти к ним, нормальным людям, живущим в обычных домах и квартирах, занимающимися обычными делами, — выйти, а там будь, что будет…

С трудом, но он узнал то место на просеке, где им с бродягой пришлось свернуть в лес и откуда за ними началась погоня. Он тревожно посмотрел по сторонам — лес вокруг все еще таил в себе скрытую угрозу, — но задерживаться не стал, а наоборот, насколько смог, прибавил шаг.

Вокруг по-прежнему все было спокойно.

Он прошел еще с полкилометра и вдруг услышал звук какого-то мотора. Он спрятался за ближайший куст и, затаив дыхание, напряженно прислушался. Нет, он не ошибся — это был звук мотора, и звук этот постепенно нарастал.

Через несколько минут он понял, что к нему приближается не вертолет и не машина, на просеке уже отчетливо тарахтел старый-престарый мотоцикл.

— Серега! — обрадовано крикнул человек и, уже не таясь, пошел по просеке навстречу приближающемуся мотоциклу…

 

 

2.

Мы с Пашей отлично понимали, что ступили на тропу жестокой и опасной войны, самым вероятным результатом которой будет наше поражение. Единственной для нас, хотя и очень слабой, надеждой ее избежать было то обстоятельство, что Хомяк побоится позора среди братвы за свой разбитый нос и низкое обхождение  с ним, и промолчит. Действительно, два каких-то лоха его, вооруженного до зубов, сняли с бабы, а потом, непрерывно оскорбляя его блатное достоинство действием, выбивали  очень опасные для всех присутствующих сведения, которые он, волей или неволей, словами или намеками, но выложил оскорбителям, что для него самого было тоже очень опасно, потому что никто не поверит в иное и отмазаться от подобного варианта будет делом бесполезным. На это можно было надеяться, но оставалась еще его девица, которая все равно, рано или поздно, но где-то проболтается, если, конечно, Хомяк не запугает ее основательно и навсегда.

Но можно было и наврать что-нибудь правдоподобное по поводу разбитого носа и этим воспользоваться для мести.

Гена Хомяк — настоящая, полноценная гнида — судя по всему, не отличался ни умом, ни мужской гордостью, — злобная жажда мести и удовлетворения своих амбиций «перед фраерами» наверняка победит осознание позора, и тут, тема о каких-то выболтанных сведениях, может на общем фоне пройти без интереса  только потому, что его блатной престиж будет восстановлен и станет торжествовать по полной. Все зависело от того, как он дальше себя поведет, надеяться на его молчание и бездействие нам с Пашей было по меньшей мере наивно.

Что нам оставалось делать? Или затаиться и ждать развития событий, постоянно озираясь на каждый подозрительный звук, на любую неизвестную человеческую фигуру, — что-что, а мстить эта братва умеет, — или, не теряя темпа, продолжить начатое, натиском добиться успеха и победить. Что из двух более опасно и что из двух может дать лучший для нас результат? Все было сомнительно и одновременно — безумно в своей безнадежности.

По дороге от базы «Светлячок» мы набрали бутылочного пива и поехали ко мне домой. Ночь уже полностью овладела городом, но его бешеный людской и автомобильный ритм еще не затихал — все вокруг будто прорвало безудержно, — и даже мелкий декабрьский дождь, с утра сыпавшийся с хмурого неба, теперь точно «оборзел» и превратился в неистовый ливень, который заливал потоками воды ветровое стекло нашей «девятки», пока мы ехали домой. Мы поставили машину на стоянку и под дождем, основательно вымокнув, прибежали ко мне.

На кухне было тепло и сухо, пиво хорошо пенилось, а половинка древней таранки, что завалялась в моем холодильнике, пришлась как нельзя кстати.

— Паш, — спросил я у Жбана, после того, как мы выпили по стакану пива и я начал жарить яичницу с колбасой, — у нас пошли сплошные счёты: у тебя с ментами и бизнесменами, у меня с бандюками, их друзьями и ментами тоже. Что будем делать дальше, а?

— Ты как хочешь, — сумрачно ответил Жбан, — а что я буду делать, я тебе уже говорил: им все равно это так просто не пройдет, и я для этого выложусь полностью.

Я посмотрел на него и увидел в его глазах железную решительность.

— А, может, нам бы успокоиться, — мягко спросил я, — и начать все сначала, пока еще не все потеряно?

— В этом сволочном мире ничего тебе не дадут начать сначала, — жестко сказал Паша в ответ на мою расплывчатость предложения, — потому что для нас в нем как раз-то все потеряно. Поэтому у нас с тобой один выбор: самим взять свое, как делает это сейчас всякий, кто кует бабки, или хотя бы получить достойную компенсацию за потерянное. А мы с тобой, кажется, уже начали действовать, но подставить свою голову и на этом остановиться я не могу.

— Жбан, — сказал я, перенимая его тон, — сгорим мы в том костре, который сами разводим.

— Костер развели не мы. Мы с тобой, Шурин, нормальные люди. Мы просто где-то пустили раззяву, и нас толкнули в этот, уже пылающий костер. И пусть будет так, — ответил Паша, — если другого нам не дано.

Я понимал, что Жбан прав, и сам думал так же:  сидеть в банке наживкой для крючка, надеяться, что рыбак тебя пожалеет и выпустит на волю, и ждать, ждать, плывя по течению времени, было бы с нашей стороны совсем глупо, а точнее, при понятиях современной жизни, — полным идиотизмом, но мне нужно было услышать от Паши его конкретное мнение на этот счет, почувствовать его настрой и решительность.

— Хорошо, Жбан, согласен, — сказал я. — Тогда давай начнем подсчитывать дыры в наших телах, — так сказать, раны и ресурсы. Будем составлять план действий.

Я сходил в комнату, принес авторучку и лист бумаги, на которой сверху жирно и крупно написал: «ПЛАН ДЕЙСТВИЙ». Но план наш почему-то дальше этого заголовка не пошел, поэтому очень скоро я скомкал этот лист бумаги с заголовком и выбросил в мусорную корзину.

Потом мы просто сидели за столом, ели яичницу, запивали ее пивом и вспоминали разные забавные эпизоды из нашей прежней, молодой жизни, где приключений было больше, чем неприятностей, где были хорошие девчонки, которые еще не продавались, а просто любили, и старые надежные друзья без корысти и зависти, которые теперь куда-то потерялись, подменившись денежными интересами, а за окном все шумел дождь, стучал струями по оцинкованному оконному отливу, в комнате было тепло и уютно, а нам с Пашей хорошо — впервые за много дней мы расслабились и после утверждающей встречи на базе «Светлячок» почувствовали, что мы тоже что-то значим в этой жизни и что-то еще можем. Видимо, таким образом мы пытались как-то вписаться в мутные расклады новых общественных отношений.

Неожиданно, под самый Новый год,  у нас появился могущественный союзник, но лучше бы он не появлялся. Только об этом несколько позже…

 

3.

До Нового года около двух недель, но перед ним у Лиз день рождения.

День рождения Лиз — всегда событие особой важности, хотя каждый год все повторяется один в один. Задолго до своего дня рождения Лиз становится необычайно ласковой и приветливой, порой напоминает о своем празднике к месту и не к месту. Это не намеки мне для обдумывания, а  потом и покупки ей хорошего подарка, это совсем не меркантильный интерес по поводу дня рождения, просто Лиз очень любит этот праздник и примерно за месяц до него начинает думать о нем, представлять себе, как  и с кем она его проведет, какой накроет стол дома, какой на работе, все ли удастся ей в этот день, — состояние ее мыслей постепенно переходит в состояния жизни в ожидании, и потому слова о дне рождения у нее невольно выходят наружу, что очень похоже на напоминание, если, конечно, знаешь Лиз плохо.

Но я знаю Лиз очень хорошо. И для меня ее день рождения выглядит несколько иначе.

Самое трудное, нет не для меня, для Лиз, это выбрать ей от меня подарок. Я давно перестал выбирать ей сам, потому что очень скоро понял — мой подарок для нее это сиюминутный восторг, неописуемая, но короткая радость по поводу приема подарка и знаков внимания, но спустя какое-то время при любом удобном случае мне все равно будет высказано, что я, мол, «пожадничал» и мог бы подарить и «что-нибудь поприличнее».

А самый лучший подарок для Лиз это деньги, хотя она об этом молчит и будет сильно возмущена, скажи я ей об этом прямо. Только я вижу, как навстречу деньгам глаза ее светятся по особому и согласно их количеству, они излучают искреннюю радость, гораздо большую, чем даже при получении дорогого подарка, — у Лиз постоянная страсть и, говорят, это болезнь, присущая многим женщинам: делать покупки самой, тратить деньги, как ей хочется. Но для меня сейчас этот вид подарка — самый проблемный.

Лиз не признает моих трудностей, тем более, — в день своего рождения, и мне теперь приходится лавировать между этими самыми трудностями и расположением Лиз. Не знаю зачем я это делаю, но я лавирую, хотя скука от ее дней рождения давно заедает меня.

Когда-то, в первые годы наших встреч, мы отмечали этот праздник с ней вдвоем, тогда все было хорошо, нам было приятно, весело и заканчивались эти вечеринки обязательно  любовью. Но скоро наша уединенность разрушилась присутствием других «необходимых» гостей, и хотя масштабы праздника несравненно расширились, главное в нем для меня было потеряно и постепенно мне стало откровенно скучно от его ритуального повторения.

Как-то раз, когда мы лежали в постели, удовлетворенными и счастливыми после часа любви, я сказал ей:

— Ты моя роковая женщина.

Лиз весело засмеялась и хладнокровно произнесла:

— Так оно и есть…

Но в этот раз Лиз почему-то не проявляла никакой активности по поводу приближения ее дня рождения — она ни разу даже не вспомнила при мне о нем. Куда девались ее обычные стойкая приветливость и повышенная нежность ко мне, при наших встречах она была задумчива и отвлечена, ко мне — ровно холодна, и я прекрасно понимал, в голове у нее появилась какая-то новая заноза, и Лиз почти непрерывно вычисляла что-то связанное с ней. Такое бывало и раньше, но никогда в такие «ответственные» моменты ее жизни, оно проходило довольно быстро, и Лиз снова поворачивалась ко мне, но здесь было что-то другое, новое и в нем, судя по всему, мне было мало места. Я тревожился, но молчал, потому что спрашивать было бесполезно, пытался вычислить причины такого ее поведения, но ничего толком ни придумать, ни понять не мог и потому просто ждал…

Что-то должно произойти. Но что, — это был вопрос…

 

4.

Сильный взрыв потрясает стены каптерки, дверь громко хлопает, но выдерживает, из единственного окна в комнату летят стекла, за ними врывается холодный, угарный, будто окрашенный багрянцем воздух, и тут же в помещении гаснет свет. Восемь часов вечера, рабочий день давно закончился, и мы с Пашей только собрались поужинать, но теперь, ничего не понимая, выскакиваем во двор.

Длинное одноэтажное строение из шести боксов середины не имеет — она превратилась в какую-то кучу строительного мусора, покореженного железа, еще чего-то, и все это теперь пылает ярким пламенем, поднимая в мокрую, туманную темноту неба кучерявящиеся столбы черного, ядовитого дыма. Ворота крайних боксов уцелели, но висят криво, одной стороной, видимо, слетели с петель, но держатся, а перегородок в соседние боксы теперь, вероятно, нет. Единственный оставшийся во дворе фонарь на уличной опоре у въездных ворот слабо освещает всю эту нерадостную картину, и мы с Пашей на несколько минут столбенеем.

— Во, бля, подарок к Новому году! — приходит, наконец, в себя Паша и орет во всю мощь легких:

— Ми-ихалы-ыч!

Но Михалыч не отзывается, собак, повсюду сопровождающих его, тоже не видно, и мы бежим к пылающим развалинам.

— Стой! — неожиданно кричит Паша. — Кто-то нас рванул! Беги, вызывай пожарку и, наверное, ментов, а я посмотрю сам!..

Я возвращаюсь в каптерку, хватаю телефонную трубку. Слава Богу, телефон работает и я набираю «01», потом — «02» и возвращаюсь к боксам.

Хотя огонь уже начинает спадать, четко разобрать что-то в дыму и пламени еще невозможно, но Паша и так знает все. Он стоит перед развалинами против середины бывшего здания и держится за голову руками.

— Хана всему! — говорит он, когда я подбегаю. — Хондец подкрался незаметно! Четыре машины было в боксах: три сгорели начисто, одна — покоцана кирпичами. Кто платить за них будет?

— Пусть этот хер теперь платит: бизнесмен Кулиев со своим Маргулисом. Ты ему охранять его покупку не нанимался! — уверенно говорю я Паше, хотя этой самой уверенности в себе не ощущаю.

— Заплатит! — усмехается Паша. — Держи карман шире! Догонит и еще раз заплатит. Но куда же подевался Михалыч? Ни его, ни собак…

И он опять громко кричит:

— Ми-ихалы-ыч!

 Но Михалыч снова не отзывается.

Красные машины прибегают минут через пятнадцать после моего звонка, и ребята в брезентовых куртках тут же приступают к делу. Еще минут через двадцать, когда пожар уже практически потушен, прибывают два сине-желтых милицейских «УАЗика».

Пожарные быстро заканчивают свое дело, заполняют какие-то бумаги, дают Паше подписать и уезжают.

Менты в форме оцепляют территорию, гонят от ворот уже собравшихся зрителей, двое ментов в штатском достают свои дерматиновые папки, и один из них, с внешностью, более подходящей для процветающего фермера или профессионального боксера, спрашивает у нас резко и зло, будто мы ему мешаем заниматься каким-то очень любимым делом:

— Кто хозяин?

— Бизнесмен Кулиев! — почему-то бодро и весело отвечает Паша.

— Это вы будете? — спрашивает мент.

— Я похож на «Кулиева»? — нажимая на фамилию хозяина, удивляется Паша.

Мент сосредоточенно смотрит в полумраке ночи на Пашу, потом на меня, и говорит несколько озадачено:

— А хрен вас знает! Теперь Ивановы, Кулиевы, Цукерманы — все перемешались, и рожи их отличаются друг от друга только толщиной кошелька. — Помолчав немного, он спрашивает опять:

— Тогда вы кто будете?

— Я — нанятый господином Кулиевым директор этой станции, — Паша смотрит на развалины, — наверное, теперь уже бывшей станции технического обслуживания автомобилей. Зовут меня Жибанов Павел. А это, — Паша указывает на меня, — мой друг Олег Шурыгин, который часто бывает у меня в гостях. — Пашин напускной юмор сильно горчит.

— Где у вас можно поговорить и составить протокол? — спрашивает мент.

— Наверное, у меня в кабинете, — говорит Паша. — Он, правда, пострадал, но не слишком… Так что, прошу…

И мы вчетвером направляемся в каптерку.

Здесь Паша находит три свечных огарка, зажигает их и ставит на стол.

— Старший оперуполномоченный городского управления внутренних дел капитан Анисимов, — длинно представляется мент, забывая представить своего помощника, маленького и худого брюнета с большими черными усами — тот, судя по всему, числится у него писарем, потому что все время молчит, но аккуратно пишет протоколы, пока мы с Пашей отвечаем на вопросы Анисимова.

Наконец, необходимые опрос и письменные формальности выполнены и, пообещав нам, что это еще не все, что он нас еще вызовет, а завтра днем обязательно приедет еще раз осмотреть развалины, Анисимов, уже скучая, говорит, точно врач на приеме у больного:

— И потрудитесь до завтра найти этого вашего Михалыча. Но самое главное, чтобы дальше не было осложнений.

— Слышь, опер? — неожиданно спрашивает Паша. — Вмажем по стаканчику? Для снятия стресса?

Мент смотрит на часы: начало одиннадцатого ночи, и вдруг машет рукой:

— Давай!

Все четверо мы выпиваем залпом почти по стакану водки, менты быстро ее загрызают чем не попадя и, уезжают, пожав нам на прощание руки. А мы с Пашей, собираемся все-таки основательно поужинать и лечь спать в каптерке с разбитыми стеклами.

Анисимов оказался прав: это было еще не всё, и осложнения к нам уже приближаются…

 

Глава двадцать шестая

ВОЙНА

 

1.

Мотоцикл выскочил из-за деревьев искривленной просеки, на нем сидела знакомая человеку фигура, и он бросился навстречу ей.

Мотоцикл завилял по высокой траве, потом помчался к ближайшим кустам. Бросая его на ходу, седок соскочил с него и побежал в лес.

— Серега, это я! — в отчаянии закричал человек. — Подожди-и!

Сережка замедлил бег, на всякий случай спрятался за толстое дерево, осторожно выглянул.

— Ты-ы!? — недоверчиво протянул он.

И тут человек все понял. Он посмотрел на себя и усмехнулся. С пистолетом и винтовкой в руках, заросший, грязный, в обтрепанной куртке, — это была картина, особенно, если преподнести ее неожиданно! «В старину разбойники на больших дорогах выглядели, наверняка, приятнее...», — усмехнулся он и, пряча  пистолет за пояс, сказал как можно спокойнее, чтобы Сережка, не дай Бог, не спутал с кем-то и его голос:

— Серега, это я. Увези меня отсюда…

Сережка уже справился со страхом, секундные сомнения ушли и он, возвращаясь на просеку, спросил удивленно:

— Еще же срок не вышел… Две недели еще…

— Какие там недели! Надо драпать отсюда пока целы…

— А что случилось? — спросил Сережка уже тревожно. — Неужели место на самом деле гиблое?

— Гиблое, — сокрушенно сказал человек, — да еще какое гиблое. Я тебе потом все расскажу… А сейчас давай отсюда дергать, да побыстрее…

Сережка, все еще не веря, с сомнением посмотрел по сторонам и поднял мотоцикл.

— Стой, — сказал человек из леса, и Сережка, непонимающе остановился, посмотрел на него.

— Дай хоть кусок хлеба, — сказал человек, — иначе я сдохну…

Сережка достал из сумки на багажнике мотоцикла большой круглый, домашней выпечки хлеб, отломил кусок, протянул человеку с винтовкой.

— Вот теперь поехали, — сказал тот и вцепился в кусок хлеба зубами.

Двигатель запустился сразу, мотоцикл затарахтел на весь окружающий лес и, как бы стараясь побыстрее вернуть лесу его тишину, они поспешно оседлали машину и уехали.

Через двадцать минут лес кончился, и перед ними открылась прямая грунтовая дорога вдоль длинного сжатого поля, в конце которой в большой речной долине виднелась Сережкина деревня…

Еще через сорок минут Сережка в сарае на заднем дворе своей усадьбы поливал горячей водой из большого розового кувшина из пластика на голову человека из леса — тот стоял совершенно голый, всю его одежду Сережкина жена Марина замочила в стирку, а он с удовольствием мылся, громко фыркая и отплевываясь, и чувствуя, как вместе с теплой мыльной водой с него постепенно сходят запахи леса, речной сырости, тухлости подземелья, как тело его медленно, но неуклонно освобождается от грязи и усталости, а голова — от напряжения и страха.

Потом они сидели за столом в доме, перед ними стояла большая сковородка с жареной картошкой, на тарелке краснели помидоры и малосольные огурцы, на куске газеты лежал порезанный на куски вяленый чебак. Марина принесла и поставила перед ними бутылку водки из кармана ветровки гостя.

— Ну что, вздрогнем за встречу и удачное освобождение, — предложил Сережка. Он взял бутылку с водкой, начал отвинчивать пробку.

— Подожди, — сказал гость. — Дай сюда бутылку.

Он взял бутылку у ничего не понявшего Сережки, долго и внимательно осматривал пробку, потом поставил бутылку на стол и сказал:

— Так я и знал. Не надо пить эту водку.

— Почему? — удивился Сережка.

— Загадочка в ней есть, пока не совсем разрешенная. Спишь от нее хорошо: мгновенно, крепко и долго. И, наверное, не один я спал. Спрячь пока эту бутылочку понадежнее.

— Тогда могу предложить только «самограй» , — пожал плечами Сережка.

— Самограй, так самограй — он все ж надежней этой водки…

Сережка принес бутылку с самогонкой, разлил мутноватую жидкость по стаканам. Они чокнулись и выпили. Самогонка была «крепчущей», со слабым, характерным запахом, но прошла хорошо, и у гостя сразу зашумело в голове.

Некоторое время они молча ели, потом Сережка еще раз плеснул в стаканы.

— Так ты будешь рассказывать или нет? — спросил он, перед тем, как выпить. — Што там у тебя стряслось? Леший с водяным напали, што ли?

И он весело засмеялся.

— Если бы леший с водяным! — очень серьезно произнес человек из леса. — А то люди, самые настоящие люди, но в камуфляже и с калашниковыми. Да еще с какими-то чудовищами — не то собаками, не то медведями.

— Да ну, — удивился Сережка. — В том лесу из-за дурной славы людей уже лет пятьдесят нету, а медведей — так все сто будет. Никто не встречал, по крайней мере…

— Не знаю, как там у вас, а я вот встретил. И не только встретил, а попал в роли дичи под самую настоящую охоту. Там еще какая-то усадьба есть по-над речкой с охраной и вертолетами.

— Это ты, наверное, на дурдом наткнулся, — сказал Сережка. — В советское время там дурдом был.

— А сейчас там что?

 — Не знаю. Говорят, забросили его. Дуракам на жратву новая власть деньги не захотела отпускать, так они то ли повыдохли, то ли поразбежались, а, может, их вывезли куда. А потом и персонал, вроде бы разбежался. Кого это сейчас интересует?

— Как бы там ни было, но, понимаешь, люди там есть, и они устроили на меня охоту. И если бы не винтовка, я бы с тобой сейчас тут не сидел…

— Менты, што ли? — спросил Сережка.

— Вряд ли это менты, хотя и похожи. Это что-то совсем другое.

— Да ну, — с сомнением сказал Сережка. — Ты уж совсем страхов напускаешь. Кто-то навел ментов, вот они и пошли за тобой.

— Да не за мной они туда пошли, за другими людьми. Я случайным свидетелем оказался, а им свидетель ох как не нужен.

— Давай еще выпьем, — сказал Сережка. — А то я што-то ничего не пойму.

— Давай, — сказал человек, — потом я расскажу по порядку.

Они выпили еще по глотку самогонки, закурили, и человек из леса начал свой рассказ…

 

2.

Мы не успели еще толком разложить еду, как в каптерку в свете свечных огарков ворвались какие-то высокие плечистые парни с непонятными палками в руках, они подхватили нас с Пашей под руки и выволокли во двор. Там в свете уличного фонаря мы увидели господина Кулиева, который стоял и молча смотрел на развалины мастерской.

И в это время я почувствовал сильный удар по спине. Четверо громил начали нас с Пашей профессионально и методично избивать, они били по спинам и ребрам чем-то похожим на милицейские резиновые дубинки, еще четверо стояли по сторонам, сжимая в руках плоды американской цивилизации — бейсбольные биты, видимо, приберегали их для завершения побоища.

Кулиев поднял руку, и дубинки застыли в воздухе. Он подошел к согнувшемуся в три погибели Паше и, показывая толстым пальцем на развалины, спросил:

— Зачэм ты эт сдэлал?

Паше нужно было ответить, но он почему-то молчал, глядя на Кулиева в упор.

— Паш, скажи… — закричал я, с трудом выдыхая воздух отбитыми боками, но тут же получил сильный удар дубинкой по голове, от которого свалился на асфальт двора.

Кулиев снова поднял руку, и дубинки заработали опять. Теперь уже били по чем попало, периодически дополняя удары резины ударами окованных носков ботинок.

Кулиев еще раз поднял руку, и снова бойцы сделали перерыв в своих трудах.

— Зачэм? Мстышь? — снова спросил он Пашу, но Паша опять молчал.

— Он не взрывал! Я скажу кто! — закричал я, чувствуя, что скоро, благодаря упорству Паши, в ход пойдут американские деревянные костедробилки.

— Говоры кыто? — Кулиев повернулся ко мне.

Я с трудом поднялся на ноги, вытер тыльной стороной ладони кровь с разбитого лица, сказал, медленно произнося каждое слово:

— Ищите… Гену… Хомяка… Это… его… работа…

Как мне это пришло в голову, я не понимал и сам.

— Кыто это? — спросил Кулиев.

— Блатной один... урка... наркоторговец... — сказал я, чувствуя, что уже не справляюсь с головокружением и вот-вот упаду опять. Видимо, я все же начал падать, потому что двое подручных Кулиева подхватили меня, и я буквально на них повис.

— Ви найдеш мнэ этот Хвамяк, — сказал Кулиев мрачно. — А не найдеш, сам отвэчат будэш.

Он достал из широкого кармана толстый мятый ком из  денег, в котором, наверное, была собрана валюта всех стран мира, отсчитал десять зеленых бумажек и бросил на лежащего на асфальте Пашу.

— Эт вам на лэчениэ, — сказал Кулиев. — поправляйтес быстро и ищите этот Хвамяк.  Махмуд, вызови скорый помош…

Они тут же уехали, а мы остались лежать на асфальте, дожидаясь приезда «скорой помощи». Потом я, с трудом вдыхая влажный воздух, медленно поднялся, подошел к Паше. Он лежал ничком, и голова у него мокро темнела от крови.

— Паш, — сказал я, трогая его за плечо, — ты живой?

Жбан шевельнулся, застонал.

Я помог ему подняться и вдвоем, в четыре ноги, поддерживая друг друга мы побрели в каптерку.

—  Жбан, — сказал я, укладывая его на топчан, — не знаю, может, нам повезло, может нет, но Хомякова братва явно не знала, что ты продал этот сарай Кулиеву. Если б знала, она взорвала бы нас где-то в другом месте…

Паша в ответ что-то промычал и закрыл глаза.

Ночь была сырой и холодной, отопление в каптерке из-за отсутствия электричества — выключенным, жидкий свет выдавал маленький стеариновый огарок, и нам, казалось, что мы сами уже превратились в такие же развалины, как и Пашина мастерская автотехобслуживания, и везде у нас и во всем ясно наблюдалась полная разруха. Несмотря на то, что голова у меня сильно болела, я отчетливо понимал, что война уже началась. наши «мирные надежды» не сбылись, еще неясен был состав участников, четко не определены противники, но о том, что попали мы с Пашей меж двух жерновов, которые уже крутились и зловеще скрипели и скрежетали, догадался бы любой дурак, как догадался бы он и о том, что из под них выходит только мука или, вернее, — му`ка.

Жбан лежал на топчане. А я разыскивал в его полупустой аптечке что-нибудь, чем можно было перевязать и хоть как-то «зализать» раны, когда во входную дверь осторожно постучались.

— Входите, — сказал я. — Не заперто…

Мне, как и Паше, наверное, тоже было уже по барабану, кто там сейчас за дверью.

Дверь открылась и на пороге показались толстый пожилой врач и молоденькая белокурая медсестра…

 

3.

Лиз так и не пришла.

На второй день, как только я смог добраться до своего телефона, я позвонил ей на работу. Лиз на месте не оказалось, и мне ответил очень знакомый, приятного бархатистого оттенка и очень вежливый женский голос. Я попросил его передать Лиз, что «Олег Шурыгин попал в аварию» и теперь лежит в «хирургии» больницы скорой помощи номер три, состояние его среднее, но он очень хочет, чтобы она позвонила ему по его сотовому телефону. Голос пообещал мне передать все непременно, и я начал ждать. От работы Лиз до БСМП-3 было всего пять остановок на автобусе, от ее же дома немногим больше.

Я круглосуточно не выключал мобильник, держал его под рукой, и от этого на пятый день он «сдох», так и не дождавшись звонка Лиз. Тут было что-то не так и я волновался, вспоминая ее необычное поведение перед самым днем рождения.

Паша попал в реанимацию, ему досталось гораздо больше, и с тех пор я его не видел, но врач сказал мне, что угрозы для жизни нет, и он поправится — это лишь дело времени. У меня же был сильный ушиб двух ребер, голова разбита до сотрясения мозга средней тяжести, но на четвертый день мне разрешили вставать и я теперь напрасно ждал Лиз целыми днями, надеясь на нашу привязанность друг к другу, на близкие отношения и, если хотите, — хоть какую-то элементарную любовь. Я все никак не могу победить в себе надежду на лучшее, хотя уверен в том, что все это блеф, пустота, но я совершенно не в силах с собой справиться и потому продолжал ждать.

Я все еще не знал, почему она мне так была нужна, потому что всегда был уверен в противоположном, но сейчас остро чувствовал эту необходимость, — в отсутствии Лиз рядом вокруг меня быстро образовывалась зияющая пустота.

К концу шестого дня я ждал ее уже на широком общем балконе отделения, откуда хорошо были видны въездные ворота в больницу, через узкую калитку возле которых непрерывно туда-сюда сновал народ — будто этот факт смены места ожидания мог хоть как-то повлиять на приход Лиз. Но с этого дня я уже знал, что она не придет никогда и не позвонит.

Я докурил сигарету, глядя на ранний декабрьский закат, потушил ее в большой жестяной банке из-под кофе и, опираясь на палку, поковылял к себе. В палате я лег на кровать, посмотрел на уже черное окно, потом уперся глазами в потолок. Сосед по палате давно уже крепко спал, посвистывая носом во сне, а ко мне сон не шел. И постепенно сами собой наплывали воспоминания, и я попытался их взвесить и проанализировать, — наверное, чтобы хоть как-то выявить и понять причины, почему же все-таки Лиз не пришла и даже не позвонила, ведь она же знала, что со мной произошло — в таких случаях приходят даже к просто знакомым…

Я лежал на кровати, смотрел в потолок, ожидая очередную бессонную ночь, и вспоминал, размышляя, размышлял, вспоминая.

Долго такого выдержать нельзя, я снова встал и, стараясь не шуметь, опять пошел на балкон курить. Ночь плотно повисла над городскими россыпями огней, расплывшихся в красноватое, туманное зарево, на небе ни звездочки, тяжелые облака цепляются за крыши высотных домов, обещая снег, которого нет уже всю вторую половину месяца. Я смотрел с балкона девятого этажа на город и ощущал на сердце какую-то муторную пустоту, и мысли о Лиз не выходили у меня из головы. Я все же пытался понять, что было не так в наших отношениях и почему, ссорясь с ней регулярно и с трудом выдерживая эти ссоры, я все-таки не мог без нее, меня постоянно давит неизвестность и расстояние, возникшее между нами, и тянет меня, тянет к ней непрерывно. Что мной сейчас руководило? Желание объективно понять все до конца? Неутоленные обиды? Или что-то другое, очень похожее на любовь. «Боже, ну почему так устроено, что любят всякую дрянь, а хороших отвергают? И почему же так больно — мне, который всегда был готов к любым поворотам в наших отношениях и всегда ждал худших?»

Я пытался это понять и потому продолжал думать и вспоминать…

Скоро я почувствовал, что основательно замерз, потому, погасив сигарету, и снова пошел в палату темным, едва освещенным коридором, гулким, но тихим в этот час, и мысли мои совсем не хотели брать перерыв…

В палате тихо, сосед по-прежнему спал, слабо озвучивая носом спертый воздух и у него сейчас, наверное, была только одна проблема, — побыстрее выздороветь и убежать отсюда. Впрочем, проблемы у каждого свои и для каждого они наиболее важны и трудны. Я лег на свою койку и опять начал смотреть в темное окно. Долго пытался заснуть, давая себе обещание не думать больше о ней никогда, но уже зная, что завтра позвоню ей. Попробую позвонить…Еще раз…

 

4.

Утром перед собою вижу знакомое лицо. Вспоминаю: совсем недавно мы пили с ним водку на развалинах Пашиного благополучия.

— Капитан Анисимов, — подтверждает мою догадку лицо. — Как себя чувствуешь?

Голос его приветливый, какой-то мягкий и доброжелательный, но без заискивающей внимательности или скрытой хитрости, и я все равно не рад его приходу — любая встреча с ментами всегда готовит мне стойкие неприятности.

На плечи его серого, в тонкую полоску пиджака накинут белый халат. Он достает из кармана большое яблоко и протягивает мне. Я нехотя беру его и кладу на тумбочку.

Анисимов проходит к моей кровати, придвигает к ней стул. Головы соседей по палате дружно повернуты в нашу сторону.

— Мне надо с тобой поговорить…

— Я ходячий, — возражаю я и поднимаюсь на кровати. — Мы можем выйти в курилку.

— Прекрасно, — соглашается Анисимов и направляется к выходу. Я иду за ним.

В курилке у балкона он угощает меня сигаретой. Мы прикуриваем и с минуту молчим.

— Ну как идет следствие и скоро ли виновные получат заслуженное наказание? — ехидно спрашиваю я, глядя на него в упор.

— А следствия никакого нет, — спокойно говорит Анисимов. — Закрыли дело по настоянию владельца автосервиса Кулиева.

— Так зачем же ты пришел? — удивляюсь я. — Неужели проведать больного.

— Да нет, проведать, но не только. Хочу кое-что уточнить по делу.

— Зачем тебе это. Его ведь закрыли? — не понимаю я.

— Видишь ли, там, на развалинах образовался труп. Когда на второй день разбирали то, что осталось после взрыва и пожара, нашли обгорелое тело. Как выяснилось позже, принадлежало оно вашему сторожу…

— Михалычу?.. — вскрикиваю я.

— Да, ему, — спокойно отвечает Анисимов, гася сигарету в банке из-под кофе. — И кажется, он имеет непосредственное отношение к взрыву: то ли случайно наткнулся на взрывное устройство, то ли сам ставил и взорвал по неосторожности, но взрыв произошел практически у него в руках…

— Да, помню, — говорю я сокрушенно, — —он как раз в это время обходил боксы. Но чтобы Михалыч ставил мину, это исключено. Мы много лет его знаем и он всегда говорил одно: я в ваши дела не лезу и потому проживу сто лет…

— Хорошо, если это было так, — говорит Анисимов, — но что-то там есть…

— И что, дело открыли опять?

— Наоборот, прикрыли еще плотнее, — усмехается Анисимов, — и чтобы никому ни гу-гу…

— И что же ты хочешь?

— Я же сказал: кое-что выяснить…

— Для чего? — искренне удивляюсь я.

Анисимов долго молчит, смотрит через мутное стекло балконной двери в серое зимнее небо, потом говорит медленно, с расстановкой:

— Как тебе сказать, чтобы ты все правильно усвоил? Понимаешь, человек погиб… Это же не кошку разорвало при взрыве. И это не несчастный случай, ведь кто-то его убил… Как же так?..

Мы снова минуты две молчим, потом я спрашиваю:

— Ты что, капитан, совсем ненормальный мент?

— Наверное, не нормальный по современным понятиям, — печально соглашается Анисимов.

— Действуешь на свой страх и риск? Что ты за это будешь иметь, кроме неприятностей.

Анисимов молчит, раскуривая новую сигарету.

— Да тебя, в конце концов, просто выгонят из ментовки без пенсии…

— Может быть, вполне, может быть, — соглашается он. — Но такой уж я пень, так воспитан…

— Не хитришь? — недоверчиво спрашиваю я.

Он смотрит на меня, и я вижу честные глаза. Значит есть еще такие, что живут на свою зарплату. Значит, не все еще у нас в стране потеряно. От этой мысли на душе становится легче и даже серый зимний день за окном, кажется, светлеет.

— Я могу тебе сказать, кто взорвал мастерскую и кто убил Михалыча. Есть такой тип в криминальных кругах: Гена Хомяк, с которым по иронии судьбы нам пришлось связаться. Все это дело рук его бригады. Любит он посещать кафе «Пингвин». Хочешь, ищи. Больше я тебе ничего не скажу, потому что не знаю…

— И на этом спасибо, — говорит Анисимов.

Мы встаем с дивана, и он жмет мне руку.

— Слышь, капитан, — говорю я на прощанье, — ты человек и дай тебе Бог дослужиться хотя бы до майора… И до полной пенсии…

— Я знаю, — улыбаясь говорит он, — но все равно спасибо…

Он уходит по коридору, я смотрю ему вслед и какой-то клубок новых чувств наполняет мою душу, в них верится и не верится, но очень хочется, чтобы все в них было правдой. Потому что только в этой правде наше спасение…

Всех нас… 

(Окончание следует)