10 сентября круглую дату отмечает известный донской поэт Клавдия Ивановна Павленко!
Желаем здоровья, гармонии, мира и благополучия!

 

 

ЧП  ЗА «КОЛЮЧКОЙ»  

 

  Ворона

 

        От первого мужа у Варьки осталась дочь, от второго фамилия. Поняв, что от мужчин ей больше ничего не нужно, она уже в свои тридцать восемь решила подвести черту. Конечно, было бы нечестно сказать, что она напрочь выбросила мужчин из своей жизни, но ничего путного из их общения не выходило. И говорить не о чем. Зато у неё есть  дочь, Сашка. Самое лучшее и самое важное!

        Скоро Новый год. Настроение предпраздничное, хоть до праздника ещё почти две недели. Грудь уже распирает предчувствие запаха хвои, подарков, тёплого домашнего застолья…  Варька уже давно подсчитала, что и 31-го декабря, и 1 января выпадает, в кои-то веки, выходной! Чего ещё надо?!    Встречать Новый год с родителями и дочкой – это, может быть, кому-то и покажется банальным и скучным, да только не ей! То усиление, то «тревога», то стрельбы, то учёба!.. Благо ещё, что мама с отцом взяли на себя самое главное – её дочь.                          

         При воспоминании о Сашке заныло сердце:

 – Бедная моя девочка… Ей так редко удаётся заполучить в своё распоряжение маму… Ежедневное общение по телефону – не в счёт! Оно не позволяет прижаться, обнять, вдохнуть родной аромат…   14 лет – трудный и даже, говорят, опасный возраст….

        Варька втиснулась в забитый –  казалось, доверху – трамвай, уже окоченевшая и потерявшая надежду успеть на службу. Свалившийся вдруг, ни с того, ни с сего, морозище под 30 оказался многим, и ей в том числе, не по силам! Обычные для здешних мест дожди-туманы-заморозки настолько вошли в привычку, что даже вещи слишком тёплые, свитера-рукавички, и покупать-то к зиме перестали…

        В трамвае не было даже сантиметра свободного! Но никто не психовал, не толкался. Просто все расслабились в тепле и колыхались на поворотах единым организмом.  И – помалкивали.

    Варька явно опаздывала! Через полчаса она должна стоять в строю и отвечать: «Я»!..  Кто там сегодня дежурит?.. Руденко, Александр Дмитрич, «чеченец»! Нормально! Если только развод проводить будет он, а не его зам, Сергиевский. Этот не упустит момента пораспекать её за опоздание… Ну, и, заодно, – пригласить на «беседу» после развода. Обычно Варька старалась не попадаться ему на глаза именно из-за этой вероятности «беседы» с ним. Когда-то однажды – всё же попалась! И если б не повариха баб Катя, заглянувшая в дежурку случайно, –  не сбежать бы ей от этого приставалы!..

          Успела! Набросила форму за минуту, влетела в комнату разводов, встала на обычное своё место в строю – и капитан Сергиевский(!) летящей походкой вплыл «на радость» многим в помещение и грозным тенором приступил к чтению приказа. Пронесло…

         А  Варьке в помощь  выделили ещё двоих... Вечно не с кем работать!  Обязанности её заключались в том, чтобы «прогулять контингент, не допустив происшествий». Т.е., всю разноликую и разнородную массу воров, убийц, насильников и аферистов, женщин, мужчин и малолеток (мальчишек и девчонок до 18-ти) вывести покамерно на прогулку на 1 час и без проблем возвратить обратно. Сегодня Варькин рабочий день должен, по идее, закончиться пораньше, из-за холода. Большинство подопечных одеты не по погоде. Она это точно знала, видела-то их ежедневно.  Правда, иногда её коллега, Томка-беспредельщица, нарочно не реагировала на стук в двери прогулочных двориков и крики: «Начальник, пошли домой! Замёрзли!» Упиваясь возможностью поиздеваться, она выдерживала положенный час.  Особенно Варьке жалко было малолеток. Одетые в лёгкие курточки, в лучшем случае, за неимением шарфов – с казёнными вафельными полотенцами на тонких шеях, покрытых гусиной кожей, посиневшие после часа на холоде, – они матерились шёпотом, пронизывали  ненавидящими взглядами, а иногда – прятали и от надзирателей, и от сокамерников полные  слёз глаза. Варька пыталась спорить! Но Томка, наглая и безжалостная, смеялась над нею.  Называла Матерью Терезой. Хотя, конечно, если следовать инструкции, все обязаны выходить на прогулку, чтоб можно было, за время отсутствия сокамерников,  дежурным по камере сделать уборку. Но причина была в другом! Тамара недолюбливала Варьку за то, что заключённые никогда не позволяли грубости в её присутствии, хоть и называли её за глаза Вороной, подразумевая, наверно, всё же, белую ворону. Варька знала это и не обижалась. Как-то они вдвоём с Томкой в автобусе встретили двоих «бывших». Те бросились к Варьке со словами:

          – Привет, начальница! Как дела? Хорошо выглядите! 

Томка тоже отреагировала:

          – А я как же? Со мной не хотите поздороваться? Не узнали?  Один из парней презрительно сказал:

          – Нет.  – И сплюнул.

А Томка долго не могла простить этого Варе, выговаривала, что та «добренькая», зарабатывает «дешёвый авторитет» и т.д.

        Ну, вот!  Опять сегодня работать втроём.  Кроме Варьки, Виктор Степанов – возрастной, накануне пенсии. Да к тому же, третьим будет молоденький офицерик, лейтенант Фёдор Эдуардов.  Он совсем недавно из академии, погоны ещё краской пахнут. А сам – молочком. Некому работать! Не идут к ним люди! И форма у них теперь вполне, и называют их теперь младшим начсоставом, а не надзирателями. И квартиры дают. А не идут!..  Наверно, всё же, ещё что-то нужно человеку!

        Варьку часто спрашивают, что понесло её в этот дурдом?!  Дурно пахнущий, дурно устроенный, дурно влияющий… Да, служба здесь и непрестижна, и чревата – в лучшем случае – психологическими последствиями, выгоранием, как сейчас говорят. А в худшем – физическими, вплоть до…  А она здесь уже почти столько же лет, сколько было ей, когда пришла сюда. Студентка-вечерница университета, юридического факультета,  красотка с мозгами набекрень – с желанием изменить всё плохое к лучшему, считающая, что нет плохих людей, а есть ситуации, в которые иногда жизнь загоняет человека и вынуждает его  стать уродом.  Правда, по истечении некоторого времени жизнь убедила её, что, как  невозможно вернуться «в ту же воду», так и невозможно начать жизнь «с чистого листа». Эти процессы необратимы… И возвращаются они, зачастую и впрямь «заблудшие» – в основном,  если не всегда, «перевоспитанными» совсем наоборот, не к лучшему… Озлобленными, ненавидящими, не имеющими возможности найти работу, жильё, семью, друзей…

        Но тогда, вдохновлённая маячившими на горизонте возможностями, верившая, что высшая справедливость должна расставить, рано или поздно, всё на должные места, она пришла сюда, в следственный изолятор, чтобы помочь этой самой высшей справедливости. И совсем не боялась тогда ни решёток, ни замков, ни людей…

 

 

Куколка

 

  Она и вправду похожа на фарфоровую куколку. Яркая блондинка. Глаза слегка навыкате, ресницы длинные, всегда подкрашенные. Щёки с ямками неизменно нарумяненные, сытые и полноватые. Маленький нос чуть вздёрнут, а губки можно даже назвать прелестными по-детски. Ручки и ножки, фигурка – пухлые, ладные, энергичные.

            Единственное, что противоречит прозвищу – голос и вообще, то, что произносится Куколкой, т.е., прапорщиком внутренней службы СИЗО-9  города Т. – Валентиной Денисовой. Как только она открывает рот, у каждого даже самого конченого зэка  уши вянут от изощрённого мата и высокого неприятного голоса. Конечно, удивить контингент данного заведения удаётся мало кому. Но ей – частенько. Чем она и гордится! На воле – скука.  Поговорить не с кем! А здесь – раздолье!.. Бывают, конечно, моменты… Кому-то не по душе иногда приходится её остроумие и раскованность. Но если это з/к,  то – их проблемы!  Начальство и само не менее, а иногда и более «раскованно». Да и подруги по службе тоже не святые, в основном. Есть, конечно, такие, как Ворона, Варька Семёшина! Вечно краснеет, как будто кипятка хлебнула. Можно подумать, крылья под гимнастёркой спрятала. А говорят, к ней сам захаживает. Что он в ней нашёл-то?!.  Ни украсть, ни покараулить… 

            Что-то сегодня невесело. Дома всё кувырком. Ромка, 14-летний сынуля, совсем от рук отбился. Посылает её без стеснения подальше, гадёныш. Забил на учёбу. Дома взял моду не ночевать. Ну, как тут не материться!

            Иногда она и сама говорит себе: «Хватит орать»! Только когда поорёшь, хоть на душе легчает. А сегодня ещё и с любовью облом! Димка, корпусной, обычно не пропускающий её ни взглядом, ни руками, мечется, как заведённый, а её будто и нет вовсе.

 – Дим, может, перекусишь? У меня отбивнушки с картошечкой!

 – Потом, – буркнул и умчался, с ног едва не сбил. А после смены  умотает на доклад к начальнику и – с концами... Ей в голову вдруг пришла мысль, которая могла бы прийти и пораньше:

 

  – Да бегает он от меня! Как же я этого не узрела  до сих пор!.. Ну, чего ему  ещё надо?! Козлина!

 

            Мужиков-то на её век хватит, конечно… Но Димка – особенный. Таких нет больше.

            Холодно сегодня. Для нашего южного города – в особенности. Снег лежит уже неделю. А тут мороз жахнул!   -28! Только камеру на прогулку отправишь, а они уже назад просятся. Губы не успеваешь подвести!

            Вот и 49-я. Ушли все сорок морд. Валентина каким-то внутренним глазом обратила внимание, что на её обычный ор  они никак не отреагировали, прошли молча. Напряжение какое-то сквозило в воздухе. Но вспомнила она об этом уже после, переоценивая все мелочи. И только тогда поняла, что надо было прикусить язык и сообщить операм. Но это –  потом… А пока Виктор, прапорщик с прогулки,  соблюдая обычный порядок, позвонил своим. Но в ответ – молчание. Никто почему-то не отвечал. Это было плохим знаком! 49-я камера большая, да и оборзевших много. Первая судимость. Ничему пока не обучены, непуганые. Это по второй-третьей ходке они и похитрее, и потише. Матёрые на пустом месте бузу не устраивают! А если устроят, так без понтов, всерьёз!

           

 

Славка Бельский

 

            Всегда и все считали его человеком странным, чудаковатым. Это было его бедой! Но, чем больше старался он быть таким, как все, не выделяться, не притягивать к себе чужое внимание, слиться с толпой, – тем больше и выделялся, и притягивал к себе чужие взгляды, и вызывал чей-то смех, а то и издёвки. Несмотря даже на ничем не примечательную, но всё же, – не неприятную внешность, на интеллект уровня среднего, но никак не ниже, – Славке никогда не удавалось избавиться от собственного уныния, которое не помогало слиться с толпой, а лишь выделяло его из оной, создавало впечатление о нём, как о человеке странном, глуповатом и никчёмном.

 Славка никогда не был женат. Друзей у него тоже не было никогда. Как случилось, что «залетел» он в эту «обитель зла и отчаяния», – и сам не понял! Если отмотать немного назад плёнку его непутёвой жизни, окажется, что все события её – такие же серые, как он сам. Окончил бухгалтерские курсы, работал в  жилконторе…

Тут следует отметить, что его страстное желание слиться с окружением во время работы в этой самой конторе как-то притупилось, и даже появилась бледная надежда сделать какую-никакую карьеру! Главбух – человек важный, всем нужный… Только, если принять чьё-то лицемерие за дружелюбное отношение, а тем паче – за любовь,  – вляпаться можно в ту ещё историю! Что, собственно, и случилось со Славкой. Вернее, тогда – Вячеславом Ивановичем. Он тогда даже ростом стал повыше. Животик отпустил! Во взгляде появилось что-то, чего раньше в помине не было, высокомерие, что ли:

 – Посмотрите, вот я уже и такой же, как вы, да – пожалуй – и поважнее! Все вы, кто смеялся надо мной, придурком считал, не воспринимал всерьёз ни слова моего, – теперь с поклоном ко мне да с просьбами!..

А тут и женщина появилась. Яркая, броская, на язык – острая. С ним – ласковая да угодливая.

Влюбился Славка. До смерти! Не видел никого больше! Не слышал! Говорили ему, что она – не та, кем старается перед ним выглядеть! Не слышал…

И даже  когда пришли за ним с наручниками, – не понял, откуда беда. Что ведь это  она, любовь всей его жизни, – приносила к нему на подпись, как выяснилось позже, «левые» бумаги. А он их подписывал, не глядя. Доверял... Четыре года дали! А в изоляторе оставили работать на весь срок по причине характера его неагрессивного да статьи, считающейся нетяжкой. Да ещё и родня постаралась, чтоб на зону не отправили. Вот и стал наш бухгалтер дворником! Похудел, постарел… Высокомерие, обретённое ненадолго, начисто утратил… Но как-то… поумнел, что ли!.. Доверчивость свою наивную и комплексы по поводу серости своей растерял. Обычным таким парнем стал… Говорят же люди, «не было бы счастья, да несчастье помогло». Видно, правда, бывает!

 

 

 

        Дося

 

Двумя неделями раньше.

 

Опять обыск. Достали! Выгоняют, чуть свет, в чём мать родила, и всё что-то ищут, ищут… Чтоб им! Всё трудней спрятать то немногое, что «не положено»,  а так необходимо в этих стенах иногда просто для того, чтоб скоротать нескончаемые, похожие друг на друга, дни и ночи.

 

            Свидание следователь разрешил. Но из родственников у Насти только сестра Нелька, которая как замуж выскочила четыре года назад,  так уехала с мужем во Владивосток.  И с тех пор два раза  всего позвонила, а сама на Настины звонки и не откликнулась ни разу.  Письма Настя писала регулярно, да только всего на одно куцый ответ пришёл от сестры.  Жива, мол, да здорова. Отец у них с сестрой, правда, имелся в наличии, да толку от этого чуть. За те три месяца, что она сидит в этой преисподней, он ни разу не появился, не принёс ни одной передачи.  Да какие там передачи, – не работает он нигде, уже всё из дома, наверно, вынес, пропил. И раньше-то тащил, что под руку попадало, на пропой души своей непросыхающей. Да ещё и обижался на неё, если против что лепетала. А с некоторых пор между ними и вовсе война началась! Взяла как-то Настя у соседки, тётки Зины, напрокат мясорубку. Побаловать котлетками папашу хотела, – дело было после зарплаты. Так он мигом сориентировался и сменял инструмент на бутыль мутной самогонки. Настя хлестала отца по отмороженной физиономии и с каждым взмахом умирало  что-то у неё внутри! Никогда раньше она не позволяла себе этого, хоть и обижал, случалось, он её куда больнее. Да, видно, оказалась мясорубка той самой, последней точкой. С тех пор дня не проходило, чтоб не сошлись они с ним  врукопашную...

 

   – Фу, как  ноги  устали! Долго они нас «на коридоре» мариновать будут! Да ещё на корточках. С  детства на корточках долго не могу сидеть, в глазах темнеет…

      Может, Нельке всё же черкнуть ещё одно письмо? Пропьёт отец квартиру, тогда совсем кранты… Только вот когда она получит его! Цензор наверняка продержит у себя неделю-другую.  Да ещё и даль какая! Толку от письма-то!..  Не успеет сестра.  Эх, написать бы ей всё-всё, как на самом деле было. Как набрался папаша однажды с каким-то мордастым да вонючим ублюдком, а сам – заснул, как помер!  А мордастый тот слюнявый, дожёвывая ею, Настей, на  нищенскую зарплату школьной вахтёрши купленную и ею же приготовленную рыбу, решил осчастливить её своим вниманием. Жирными лапами впился в её  худые плечи, вдавил в кресло и стал мусолить своими губищами лицо, шею, грудь…

 

  – Федоскина! Откуда у тебя спицы для вязания?! Не положено! Пиши объяснительную!!!

 

     – Чёрт! Теперь отберут и носки, и пряжу. Жалко. Носки почти

довязала. Но главное – спицы! Теперь придётся на стержнях

для авторучек извращаться. Неудобно, петли убегают. С пряжей проще. Можно на курево выменять у кого-нибудь старый свитер, распустить. Это не проблема. Благо, не курю… На курево здесь столько нужных вещей выменять можно! Правда, оно денег стоит. Но его, слава Богу, в ларьке купить можно. Не то, что запрещённые спицы!..

 

 – Федоскина! Ну, что ты, блин,  написала!!!

 – А?.. Ох!..  Я не проснулась ещё! Вы ещё раньше разбудить не

могли?

 – Хорош выступать! Давно получала?! Пиши!!!

 

 – Дождётся Куколка. Допридирается. Выпросит. Надену всё же когда-нибудь на её распрекрасную головку миску каши, или ещё какой фигни. Пусть тогда хоть до конца срока замуруют в трюме…  Господи, только бы отец квартиру не пропил… А хотя… долго ли! Всё равно, – успеет...  наверно…

 

 – Федоскина! Да ты ещё и дежурная по камере!.. Почему грязь?!!

 – Валюша, да мы ж только глаза продрали. Уберу!..

 – Заткнись! Какая я тебе Валюша!!! Пиши уже!.. Писательница, блин...

 

 Куколка всё же настрочила рапорт. Восемь суток карцера  получила Настёна «за плохое дежурство и хранение запрещённых предметов». 

 

Два часа спустя. На карцерах.

 

 – Эй, алё-малё!.. Кто там рядом? Живые есть?

 – Есть. Ты кто?

 – Дося.  Слыхал?

 – Слыхал, мать твою…

 – А мать-то моя причём? Её и на свете-то нет давным-давно. Сколько я живу, столько её и нет.

 – Да ты ж, говорят, не куришь! Стрельнуть хотел.

 – А тебя как зовут?

 – Кудря… Слыхала? Стас.

 – Ага! Это ж ты у Антонины упаковку теофедрина увёл?..

Слышь, а у меня папироска есть! На шмоне прохлопали…

А тут ещё ремонта не было? Говорят, в подвале стены железом обшивать начали. Что тогда делать, не просверлишь… Держи!.. 
 – О, кайф! Думал, без курева ноги двину…   

– Эй! Когда в хату поднимут, подсуети бумаги пару листов. Да, может, свитер у кого ненужный завалялся, мне на пряжу надо. Носки почти довязала, – отмели!

 – Ну, ты раскатала!..

 

          Через полчаса. Там же.

 

          – Алё-малё! Ты живой?

 – Не знаю. Замёрз очень.

 – И я. Зуб на зуб не попадает… Слышь, а ты какой?

 – Волосы тёмные, глаза серые…

 

                    Спустя восемь суток. В камере.

 

 – До-о-о-ся! Привет! Чё, уже восемь суток пролетело?!

 О, время бежит…

 – Эй, а ты чего это на моей шконке разлеглась?! Ну-к, вали!..

 – Да пошла ты!.. Вон, наверху местечко свободное!..

 – Ну, не скажи!!..

 

 

           Ещё через пару часов.

 

– Федоскина, собирайся!  Ты решила прописаться, блин, в карцере?

 – Валюш, а мне там понравилось. Не жарко. И кормят, опять же, через день. А я, как раз, талию берегу.

 

 

   – Чёрт! На суд теперь прямо из карцера придётся отправиться!

Ни тебе причесаться, ни накраситься. В баню, конечно, сводят, переодеться разрешат – и на суд. Ну, что ж, быть мне на суде чучелом.  Зато будет возможность голос Стаса на карцерах опять услышать. Только бы посадили   поближе!.. Его только вечером в хату переведут, успею.  Все знают его как Кудрю, а для меня он Стас. Оказывается, что и жили мы  раньше на одной улице, и в одной школе учились каждый в своё время. Он, правда, на четырнадцать лет старше. Но разве это имеет значение, когда  такой голос  кричит тебе в окно ночами «люблю»!

 

Спустя ещё сутки.

     

 – На суде вела себя, как идиотка!.. И что только на меня нашло?! Судья спрашивает:

  – Гражданка Федоскина, по какой причине вы отказались от адвоката? Может быть, передумаете?

А я:

           – Мне всё равно! Хоть навсегда упрячьте!.. – Прямо будто бес какой вселился! Злость распирала!

      Ну, а когда соседка, тётка Зина, вызванная свидетельницей, сказала, что я, Федоскина Настя, в общем-то, добрая да отзывчивая и отца своего не только по физиономии бью, а ещё и борщи ему варю, обстирываю да пьяного – на себе таскаю и рассолом потом отпаиваю да на свои несчастные копейки содержу, – тут я и вовсе взбесилась! Не привыкла я, чтоб меня жалели. А уж, тем более, – чтоб хвалили! Перепугалась, что разрыдаюсь прямо на суде. Для меня это было бы самое страшное. Уж лучше пусть засудят. Всё же борова того отмороженного я покалечила… Не сможет он больше ни одну женщину испоганить…

            Странно. Год всего дали!.. Условно.  Стасу передачи носить можно…  А вдруг,  да  не успеет отец квартиру пропить…

 

 

 

Кудря

 

      Есть люди, которые живут, как нарочно, не всерьёз, как будто черновик пишут. Как будто уверены, что завтра будет возможность всё переиграть, переписать набело.  Кудря из таких, всегда был таким. Прямой, как гвоздь, бесстрашный до безумия, вольнолюбивый и циничный.  «Без царя в голове»! Чернявый, высокий да кудрявый. Отсюда, а не только от фамилии Кудряшов, и прозвище Кудря. Невероятный красавец! Чума на бабьи головы! Да ещё транжира и бездельник.  Человеком он был одарённым, всё ему давалось легко. Может, поэтому слишком быстро всё надоедало, становилось неинтересным. Учился в юридическом колледже, в художественном училище, на курсах программистов – и то сам бросал учёбу, то вылетал за прогулы, за грубость откровенную,  ещё за что-то в том же роде…  Работал в туристической фирме, в казино, даже в театре –

то осветителем сцены, то оформителем, – и нигде тоже надолго не задерживался! Всё искал себя… А когда друг у него появился, только что «откинувшийся», – и вовсе слетел с резьбы!

            Мать, молившаяся на него всегда, наконец, поняла: надо что-то делать! Помимо всего вышеперечисленного, парень любил рисовать. Сначала – примитивные пейзажики, девичьи головки симпатичные. Потом увлёкся жуткими художествами на тему смерти, чёрными и отвратными!.. Даже размещал их на каких-то выставках художественных, отзывы получал крутые. Позже копии знаменитых картин писал на заказ… И это увлечение на протяжении всех его взрослых лет оставалось, – единственное из всех увлечений, – непрерывной полосочкой.  Мать попыталась устроить его судьбу в этой, художественной сфере, но как раз, сделать-то уже ничего не смогла. Поздновато кинулась!

            А новый друг, заматеревший вор и раздолбай – пришёлся Кудре по душе. Жизнь «по понятиям» – вот чего подсознательно он так долго искал! Здесь всё было по-взрослому! Однажды, когда они брали банк, друга завалили менты, а Кудря, сам застрелив двух женщин, работниц банка, – сел.  И понял, что надолго. Когда к ним в 49-ю «бросили» троих подходящих, как он понял, на всё готовых ребят, он начал обдумывать побег… И оказался в карцере за изготовление «приспособлений для побега», т.е., верёвок и заточек.

 

 

 

ЧП

 

      Ну, вот! Втроём, конечно, можно работать! Бывало и похуже!.. Год назад, как и сегодня, тоже накануне Нового года, Варька заболела. Погодка свалилась – та ещё: сначала дождь пролил, а потом подморозило! Мало того, что гололёд, сырость, – так ещё и ветрюган деревья валил! А куда деваться? На больничный идти совесть не позволила, праздник у людей! Раз уже не повезло, как-то надо взять себя за шиворот – и идти на работу! Всё бы ничего, да Варька ещё и голос потеряла тогда, едва хрипела. Ладно, думала, – приеду, посмотрим. Может, отпустит дежурный. А пришли двое всего: она да Анатолий Черненко. Парень-то нормальный, с ним легко работается всегда. Надёжный, как стена кирпичная. Только как работать, если из двоих один онемел почти?! Всё ж по телефону!..  А ничего, как-то справились! Дворник тогда другой был, кажется, Андреем  звали.  Так он и убирался, и зэков в дворики закрывал. Ничего, пронесло как-то, не случилось плохого. Справились! Заведение, конечно, серьёзное, но нарушают ребята порядки зачастую. Работать некому, – ничего,  попеняет  начальство – и на том всё заканчивается!

            Втроём можно работать. Виктор, хоть и спокоен иногда до безобразия, но мужик рассудительный, крепкий, кряжистый такой. Зэки его побаиваются. И при нём вряд ли могут позволить себе «шалости». Только третий «прогульщик» – Фёдор Эдуардов, на прогулке не работал ни дня! Молодой красавчик-лейтенант, совсем недавно направленный в СИЗО после Академии. Сегодня – к Варваре – в помощь…

            Крохотное помещение с пультом управления затворами  прогулочных двориков, пульт связи с постами, откуда Виктор подаёт по отгороженным узким коридорам подследственных, осуждённых, «особняк», «мамочек» с детками, малолеток… – покамерно. Связь с дежуркой. Ещё пара телефонов прямой связи с начальством, кнопка вызова группы резерва на случай чрезвычайных происшествий! Вот и всё нехитрое Варькино хозяйство.

        Мимо зарешеченного окна бесконечными шеренгами бредут и бредут заключённые. Напряжённые, ненавидящие, беспокойные, отречённые, огорчённые, бегающие, наглые, привыкшие ко всему, и потому – расслабленные… – глаза. Кто-то приветливо кивает, кто-то сквозь зубы явно матерится шёпотом. Отворачивается. Кто-то – заигрывает, даже иногда звучит из чьих-то уст комплимент… Варька всё понимает и опять – не обижается.  Не дай Бог, оказаться на месте кого-то из них! И потом, всякое ведь бывает! Человека посадили по какой-то страшнейшей статье, а потом, смотришь, идёт по Садовой, говорит, разобрались! А иногда – наоборот – клялся-божился: «Начальница, не убивал! Не насиловал!» А ему – бац! Пятнашка! Пятнадцать лет!..

           Так... Малолеток сегодня надо взять попозже, когда потеплеет немного. Томки-беспредельщицы нет сегодня. Можно воспользоваться моментом…

            Варька планировала очерёдность вывода камер,  и параллельно – по привычке – возмущалась про себя:

    – Полгода назад, в апреле – был  захват заложников! Здесь, на прогулке. Тогда двое з/к подругу её, Зойку взяли с напарницей, Верой. Зойку просто вздёрнули на самодельной удавке, и если б не расторопность ребят из группы резерва, – остались бы её трое деток без мамы!.. А начальству – хоть бы что! Как будто оглохли все! Никаких перемен! Ну, сколько можно орать впустую! Варька ведь ничего особо затратного не просит! Чуть переоборудовать помещение, приобрести сейф для хранения ключей с кодом. Дверь запирающуюся поставить!.. 

 

Вот, пожалуйста! Какая это, 49-я?! Необычно как-то ведут себя… Странно…  Из сорока человек пришли 36…  прошли в дворик… а где ещё четверо, я вас спрашиваю…

             – Федь, ещё четверо, не закрывай!.. А!.. Идут…

Что это…  Двое из отставших направляются прямо к Варе…

Оставшиеся двое подступают к Фёдору, говорят что-то ему на высоких нотах!..

 – Так! Кто там? Кудряшов!.. Проходите побыстрей!...

            И вдруг, Варя отчётливо понимает, что это не обычный выпендрёж, а что-то намного более страшное!..

            Кудря, размахнувшись, бьёт Эдуардова в лицо. Кровь брызгает в стороны, заливает глаза парня… Тот в ответ бьёт ногой в живот напавшего. На секунду зэк  выключается из борьбы, но тут же отвечает ещё, ещё, ещё!..

            Нажать на «тревожную» кнопку. Успеть!.. Успела.

 – Слава, беги!!! (Дворник убирает соседний дворик, должен услышать…) Сообщи  постовой!..

(Вот, тоже проблемка… Кнопка-то должна сработать! Но иногда она срабатывает беспричинно. Воробышек сядет на провода – и «Тревога»!!! Поэтому, если оператор вслед за сигналом не получит подтверждения по телефону, может и не отреагировать!..)

           «Прогулка» – это два десятка дворов побольше и поменьше размером, обнесённых  крепкой стеной по бокам и сверху затянутых мелкой решёткой  с  наблюдательным мостиком  по центру.  Варька знала, что их с Фёдором должны спасти, по всем раскладам. Только бы Славка не подвёл. Он ведь зэк. И что у него в голове – трудно понять. Парень странноватый, молчаливый, «себе на уме» про таких говорят. Да и за помощь «ментам» его свои, в случае чего, не поблагодарят… Только ей всегда верилось, что Славка – человек… Ох, Славка, Славка…

 

 – Что вы делаете!.. Обалдели?!.  Вы куда?!!..

            Вторая пара заключённых, – теперь Варьке это стало очевидно – должна была заняться ею.  Помня о том, что случилось полгода назад с Зойкой, в секунду сдёрнув с шеи вязаный шарф и отбросив его как можно дальше,  Варька ощутила на себе захват сильных, намертво вцепившихся в неё мужских рук…

– Не ори! Ключи давай!

– Да вы знаете, что вам за это будет?! Отпустите!!! А-а-а!!!

– Заткнись! Или мы тебя заткнём сами!!! Где ключи?! Лысый,      шманай её, в карманах смотри!

– Да сами подумайте, мы ж с вами один на один целый день! Кто нам ключи оставит?! Сдаём!

– Да я сам видел их в твоих руках не раз!!!

– А-а-а!!! Больно!!! Отпустите!.. Федь, ну, скажи ты им!..

Нету у нас ключей!!!

Но Федя, обмякнув от  удара заточкой в  грудь, просто повис  на руках тех, «своих» громил и молчал…

            Варька, безрезультатно пытаясь вырваться из лап двух сорвавшихся с цепи нелюдей,  лихорадочно думала: «На кой нам все эти физподготовки, стрельбы, учения, если толку – никакого… Господи, хоть бы они не нашли их! Бушлат толстый, может, не прощупают…  А ключи-то – каждый с ладонь… Не дай Бог!.. Имея такую связку в руках,  до дежурки дойдут… Много бед наделать могут… Только бы Славка сообщил!..»

 

 

            А тем временем, готовя на прогулку следующую, 48-ю камеру, Куколка услышала:

           – Скорей, помогите!.. –

– Да что опять стряслось!  Кто там? 49-я, что ли, возвращается уже?! – она тоже попыталась позвонить на прогулку, но и ей никто не ответил. А из-за угла выскочил бледный, всклокоченный Славка Бельский, зэк, работающий в хозобслуге дворником, убирающим прогулочные дворы.

 – Помогите!  Варю и стажёра взяли в заложники… бьют…  ключи требуют…

       Валентина на едином дыхании метнулась к посту, надавила на нужную кнопку, доложила дежурному.

Через полчаса у неё  дух перехватило от блеска звёзд на погонах начальников и вспышек фотоаппаратов журналистов, которых – и тех, и других, – она если и видала, то на телеэкране.

 – Ух, ты! Мужичков привалило! Журналисты, порой, неделями ходят, утрясают, договариваются, подписывают, чтобы впустили. А тут!.. Чёрт! Это же – ЧП! Теперь – ни выходных, ни отгула не дождёшься! Усиление и всё, что с ним связано…

 – Люди, прошу вас, не орите! Зэков переполошите!

 А ещё говорят, я ору!..

 … Фу-у-у! Свалили все. В дежурку, чаи гонять… Как наши-то там? Живые? У Варьки дочка, ровесница моего Ромки. А Федька и сам  зелёный, лет 25-26, не больше…

          – Денисова! Как обстановка? Доложите по форме! – Вау! Зампоопер! Чиж! Елы-палы!..

           –  Товарищ майор! На прогулке захват заложников! 

          – Это уже и в Москве известно! Новости есть?!

          – Тихо пока!.. Что теперь, Сергей Иваныч?

          – Да вам-то что…  А с меня и погоны могут полететь… твою…

 

 

Тем временем на прогулке:

           

 – Вот оно!.. – Откуда-то сверху раздался чей-то очень знакомый Варьке,  но сейчас  чуть хриплый и чужой  голос:

 – Граждане заключённые! Вы окружены! Предлагаем сложить оружие (заточки, верёвки, ножи) и сдаться!..

            Кудря, смачно выматерившись, – бледный и  дрожащий от возбуждения, выкрикнул:

            – Мы их завалим! Нам терять нечего! Требуем десять миллионов рублей, оружие и самолёт! Попытаетесь войти,  они – трупы!

            На шее с одной стороны и на виске с другой – у Варьки впивались в кожу заточки.  На грудь стекали тёмные, тёплые струйки.  Она знала! Она знала, что Славка не подведёт…

 Варька когда-то нашла один крохотный участок  на «прогулке», где нет решётки. Этот участок находился сейчас у неё за спиной. И если их станут спасать, так только здесь… Она давно предупреждала начальство о необходимости ремонта, а теперь тихо радовалась, что тогда её не услышали…

Да, именно оттуда и пришло спасение. Но в первый момент, самый страшный, – обе заточки на лице Варьки дрогнули и впились в кожу…  Парни резервной группы, ворвавшись в галерею с резиновыми дубинками, рвали её из намертво вцепившихся в неё рук, боясь зацепить её, и без того, чуть живую, – и  не очень продуктивно размахивали своими средствами спасения, только по касательной могли «приложиться»…

Их рвали из рук озверевших, не желающих отпускать «добычу», заключённых! Распахнулись запасные ворота, никогда на варькиной памяти не открывавшиеся! Ввалилась огромная группа в чёрных костюмах и шлемах! Продуктивнее замелькали дубинки…

Позже, когда их с  Федором,  почти не реагировавшим ни на что, всё же, вырвали из рук зэков, а тех вязали, повалив на снег, – она, качаясь, пыталась пробраться сквозь толпу сотрудников, и отбиваясь от врачей,  хрипло повторяла:

 – Не бейте их…  только не бейте…

            Её обнимали, тискали, поздравляли со вторым рождением, а она шептала:

 – Не надо,  не бейте их…

 

  Молодой организм Фёдора справился с проникающими, опасными для жизни, ранениями. Он продолжил службу. Славку Бельского  отправили куда-то,  подальше от мести сотоварищей по отсидке.  Троим, оставшимся в живых, зэкам понемногу прибавили к их основным срокам. Понемногу – потому, что тогда ещё статьи не было «захват заложников». Судили за «попытку побега».  Кудре навсегда осталось сорок, и, говорили,  его мать ненадолго его пережила. Хоронили его двое чужих в зелёной форме и молодая, очень красивая, тоненькая женщина с чёрными кругами вокруг  растерянных глаз по имени Настя, в которой кто-то узнал недавнюю заключённую по кличке Дося. С Варькиных начальников не слетело после ни звёздочки,  хотя, поволноваться из-за такой возможности им всё же пришлось.

       А про Варьку стали говорить, что у неё «поехала крыша».

После месячной госпитализации она отказалась работать в корпусе.

Нет, она не боялась заключённых. И со здоровьем всё наладилось.

Просто замки и решётки стали

для неё невыносимы.